Книга Любовь княжны Марии, страница 8 – Лёля Фольшина

— До Пасхи долго еще, даст Бог, переменится что, — попыталась утешить девушку Глаша, но та лишь махнула рукой, и, встав от трюмо, упала на постель и разрыдалась в подушку.

Санкт-Петербург,

Великий пост 1796 года

На Пост Черкасские остались в столице, чтобы не ездить в распутицу, поскольку помолвку хотели отметить тут же. Говели князь и княгиня на первой седмице, Машенька же сказала, что хочет приобщиться на Крестопоклонной, причин спрашивать не стали, но и возражений не было. Софья решила было пойти в храм с сестрой, но после передумала, и говела с матерью.

Княжна вела себя тихо и скромно: в будние дни по настоянию матери упражнялась в игре на клавикордах, по воскресеньям ходила к обедне, на Благовещение вместе с матерью и старшей сестрой выпускала глубей на волю, на Крестопоклонной посещала службы в среду и пятницу — на Преждеосвященную[1], и в субботу вечером отправилась ко Всенощной исповедоваться. В последний момент Софья уговорила сестру взять с собой и Николеньку, который по нездоровью находился дома, а не в корпусе, чтобы он тоже мог приобщиться Святых Таин в воскресенье, а в понедельник уже отбыть на учебу. Машенька очень не хотела брать с собой племянника и всячески отнекивалась, но вмешалась княгиня Мария Павловна, а матери перечить Маша не могла, потому пришлось подчиниться. Все дни до этого княжна ходила в церковь только с Глашей — отец был, как всегда, занят, Софья, не страдавшая особым благочестием, на службы не стремилась, а Мария Павловна что-то и в самом деле расхворалась — несколько дней не вставала с постели. Машенька была безумно рада этой свободе, потому что могла спокойно общаться с князем Муравинским, без оглядки на родных. Она и говеть-то пошла на Крестопоклонной, потому что он не мог в другие дни. Как раз в пятницу княжна получила от Константина Михайловича записку, где все было обговорено об их дальнейшей судьбе.

Записка князя Муравинского княжне Марии Черкасской

4/4-96

Мария Федоровна, радость моя!

Все мною окончательно обговорено с друзьями верными и батюшкой. Даже разрешение получено, хоть командир и ругал меня за самоуправство, но, Бог не выдаст, свинья не съест, а папенька Ваш, надеюсь, поостынет и простит и чадо свое, и меня, грешного. В селе Суйда[2], что недалеко от Гатчины, есть Храм Воскресения Христова, священник там знакомы моего дружка полкового давнего. Готов он нас обвенчать и в книгу запишет, хотя, конечно, оно не совсем законно будет — Вам восемнадцати не сровнялось, а согласия родительского нет, и можно считать венчание недействительным. Но коль скоро будут свидетели, сие сложнее признать, да и если брак консумируем. Простите, что пишу об этом, mon amour, Вам, девице, но хотел быть с Вами честным. На la lune de miel (медовый месяц (фр.)) мы рассчитывать сейчас не сможем, но, после Пасхи, даст Господь, и les noces (свадьба (фр.)) у нас будет, и уехать на неделю-другую сможем. Главное, сейчас, если все получится, быть нам вместе хоть пару ночей. Понимаю, что Пост, и грешно, но и не венчают в Посту, а раз мы идем на это, надобно до конца, чтобы нас не разлучили сразу, посчитав брак не состоявшимся.

Жду Вас в субботу в храме, как договаривались, исповедуемся, а в воскресенье — после Причастия — и в путь. О лошадях я позабочусь заранее. Венчаться будем при закрытых дверях, и, я не знаю, какою датою батюшка венчание наше в книгу впишет — Постом венчают только по разрешению архиерея, коего у нас не имеется.