Книга Дикарка для Альфы, страница 12 – Рая Вельс

Этот порыв был настолько чужим, мощным и диким, что Нея сама испугалась собственной реакции.

Заставив себя сделать медленный, судорожный вдох, она разжала пальцы. На коже остались четыре глубоких, багровых полумесяца, но эта физическая боль хотя бы ненадолго заглушила ту, что принесли с собой чужие жестокие слова.

Около десяти часов в комнату наконец вернулись её соседки. Они не стали знакомиться. Лишь переглянулись, смерили лежащую на кровати Нею холодными взглядами, шумно разобрали свои постели и улеглись.

Вскоре помещение наполнилось чужим, неравномерным дыханием: кто-то тихо посапывал, укрывшись с головой, кто-то постоянно ворочался на прогибающейся металлической сетке, кто-то смутно и тревожно бормотал во сне.

Нея лежала с открытыми глазами, вглядываясь в серый потолок и вслушиваясь в каждый шорох. Здесь всё звучало неправильно, всё отталкивало — не те скрипы деревянного пола, не тот шум ветра за окном, не та тишина между звуками. В Огнеевке даже одиночество казалось родным, тёплым и понятным. Здесь же чужим и враждебным ощущался сам воздух.

Когда глубоко за полночь здание окончательно погрузилось в сон, Нея бесшумно села на кровати.

Осторожно, стараясь не потревожить скрипучие пружины, она наклонилась, подтянула к себе старый чемодан и тихо щёлкнула металлическими застёжками. В звенящей ночной тишине этот звук прозвучал подобно выстрелу.

Девушка замерла, почти перестала дышать. На соседней койке девчонка невнятно забормотала что-то про ключи, перевернулась на другой бок и снова затихла.

Убедившись, что все спят, Нея приподняла тяжёлую крышку.

Её имущество выглядело совсем скромно: пара аккуратно сложенных футболок, тёплый свитер, джинсы, две потёртые книги с пожелтевшими страницами, папка с документами да жестяная коробка с лекарствами. Она медленно перебирала эти вещи, касаясь пальцами каждого из них чуть дольше необходимого — будто опасаясь, что вместе с ними истлеют и её воспоминания.

На самом дне, завёрнутые в чистый носовой платок, покоились старые отцовские наручные часы на потёртом кожаном ремешке.

Нея бережно взяла их в ладонь. Когда-то ей казалось, что этот механизм вечен: его мерный, успокаивающий стук сопровождал каждое отцовское утро и каждый их семейный вечерний чай. Она провела подушечкой пальца по глубокой царапине на стекле и машинально попыталась прокрутить заводную головку.

Ничего. Стрелки застыли намертво, словно время для этого предмета остановилось в тот самый миг, когда не стало его хозяина.

Девушка сжала холодный металл в кулаке, и лишь сейчас, в этой убогой чужой комнате, среди равнодушных и злых людей, до неё с леденящей, беспощадной отчётливостью дошло: домой она больше не вернётся никогда. Огнеевки больше нет в её жизни.

От этой мысли перехватило дыхание, а в груди образовалась зияющая пустота.

Горячие слёзы сами собой хлынули из глаз, заскользив по щекам и подбородку, но Нея даже не пыталась их стереть. Она плакала абсолютно беззвучно, без единого всхлипа, боясь вспугнуть ту последнюю, хрупкую тишину, в которой всё ещё жила память об отце.

Спустя долгое время она вернула часы на дно чемодана, накрыла их свитером и опустила крышку. Девушка знала: закрывая этот замок, она навсегда оставляет за спиной прежнюю жизнь.