Книга Еще 11 минут радости, страница 108 – Евгения Батурина

— Э-э… И что, ты празднуешь?

— Я нет, – вздохнула Таня, по национальности бурятка. – А скинхеды будут.

Помню Танино лицо и Катино – оба растерянные, с застывшими улыбками и выражением «ничего я, оказывается, не понимаю про других людей».

Вот такое же лицо было у Мити, когда в шесть утра 16 июля я сказала ему своё «не могу».

Ещё тысячу лет назад на острове, под ивой, я догадалась, что мы… э-э-э… физически совместимы. Но не знала, что настолько. Ещё несколько часов назад, ведя его за руку к кровати, я опасалась, что у нас ничего не получится или получится средненько – запретный плод окажется пресным, безвкусным. Но нет, не оказался. Ещё пять минут назад, прошептав «Открой окно» и повернувшись так, чтобы ветер с улицы коснулся моих обнажённых плеч, я подумала: спасибо. Кому бы то ни было. И никаких других мыслей временно не допускала, отмахивалась от них на подлёте, как от комаров.

Но потом всё же сказала: я не могу.

— Вот мы и закрыли гештальт, Митя, – с этого я начала.

— Открыли окно, – поправил он и поцеловал мою ладонь.

Я помолчала, проследила за тем, как утренний июльский ветер прыгает по кровати босыми пятками, дергает простыню, волнует ее.

— Ты всё равно уезжаешь в Гонконг.

— Я могу не ехать.

— Не. Не можешь.

— Почему? – Другая, нецелованная ладонь у меня тоже есть.

— Тебя здесь вроде бы ничего не держит.

Никогда раньше Митя не повышал на меня голос.

— Ничего не держит?! – Он коротко засмеялся, развернулся, резко вскочил с кровати. – Нет, Фрося, правда? Ничего не держит? А мне вот кажется, что одновременно держит и пинает. И так много лет.

Замерев, я впилась пальцами в простыню, на которой остался след лёгких ветерковых ног.

— Митя, зачем ты кричишь.

Он вернулся в постель, сел на край кровати. Продолжил кричать, только уже без слов, спиной. Я обняла эту спину.

— Мы же правда давно знакомы. Сколько там… – Подсчитала растерянно: – Восемнадцать лет. Мы друзья.

— Друзья, – повторил Митя. – То есть это вот все было дружеским жестом?

Он показал на постель, истоптанную ветром.

— У меня муж, – напомнила я. – Вернётся в пятницу. И дочка. Ей тринадцать.

— Да, Фрося, – согласился он устало. – Но люди разводятся. Время идёт. Дети растут.

Я промолчала, рассеянно погладила его плечо.

— Фрося, ты не хочешь, чтобы я заново начинал историю с бывшей женой. – Митя повернулся ко мне, бережно отпустил мою голову на свое плечо, которое я только что гладила. – А эту историю я зачем начинаю снова и снова?

— Прости…

— Понятно.

— Прости. Я не могу.

— Да нечего тут прощать.

Следующим вечером мы праздновали Митин день рождения. Как я и предлагала, почти всей нашей компанией. Кто смог, тот пришёл. Дагиров, Мадина, Светка Пронина и Голубушкина – с детьми. Ермолаев – с Катей Румянцевой. Удалых – с телефоном, из которого загорелый просолённый океаном Храбрых потрясал сёрфом и звал нас на Бали. Яна Яцкевич привела мужа, у него оказалась квадратная голова, и он всем раздавал визитки: «Олег, ремонтные услуги, очень приятно».

Алейник не было.

Я уходила последней, помогала с уборкой. Стояла с огромным синим мусорным пакетом у двери, такси уже приехало.

— Баки налево? – спросила я.

— Я так тебя люблю, – сказал Митя.

— Господи!

Бестужев решил вернуться из Серпухова не в пятницу, а в субботу – что-то они там недокрасили в новом доме. Наташа очень просила, чтобы ей позволили остаться на речке Сторожке до воскресенья: «Мам, я та-ак люблю крыжовник!» Сестра Ангелина и её Молчаливый Боб из созидательных соображений переложили в прихожей пол. Кухонный пол много лет назад перекладывал Дагиров.