Книга Еще 11 минут радости, страница 57 – Евгения Батурина

— Представляете, Ефросинья Александровна, сегодня Наташа показывала мне карточный фокус и сказала, что её зовут фокусник Великий Цукини! Как Великий Гудини, чувствуете?

— Ехали в лифте с соседкой, она всё про капремонт говорила, капремонт то, капремонт сё. А Наташа в сторону так: «А у нас тоже был капремонт, когда вы нас залили!» Кап-ремонт! Залили! Ощущаете?

Я ощущала, что люблю Ингу всё больше.

Как-то в выходные приехала свекровь. Я за день до того вернулась из пресс-тура в Дюссельдорф, была на подъёме, хотела всех прощать и поощрять. Рассказала Маргарите Степановне весёлую историю:

— Когда уезжала, объяснила Наташе, что полечу на самолёте, самолёт летает в небе, следующим летом все вместе полетим на море. Она всё равно расстроилась, поплакала, но вроде отпустила. И вот приезжаю, а Инга рассказывает: «Вышли с Наташей на детскую площадку, там мамы-бабушки. Спрашивают меня, мама ли я, я говорю, нет, няня. Тогда спрашивают, а где же её мама. Наташа с тоской поднимает глаза в небо, слёзы на ресницах, пальчиком указывает вверх: «Мама там!» Все обомлели! Бросились утешать сиротку! Даже подарили какие-то кислые конфеты, я не уверена, что ей можно, решили вас подождать…»

— Сиротку, – с нажимом повторила Маргарита Степановна и поджала губы. – Ой, Фрося. Профуресетку юную в няньки взяла. Ну даёшь.

— …? – уточнила красноречивая я.

— Молодая девка, лифчик, небось, не носит, – описала свекровь ситуацию. – И ты со своими шариками сдувшимися по заграницам катаешься. Алёша, думаешь, железный? Мудрой надо быть.

Я решила быть мудрой. И даже не бросилась доказывать Маргарите Степановне, что её сын Алёша в состоянии три дня воздержаться от секса с нанятой работницей-лингвисткой и дождаться свою законную супругу с её слегка растерявшей упругость грудью.

Бестужев вообще был хорошим отцом. И есть. Он стабильно восхищался дочерью и всем, что она делала.

Я уже говорила, что, помимо внешних данных, Наташа походила на нашего общего друга Петю Ермолаева харизмой и жаждой приключений. Петя с момента окончания журфака чем только не занимался – то в типографии работал, то проекты с сомнительными приятелями затевал (юмористический журнал «Отец русской демагогии»; литературно-музыкальное обозрение «Панк имени Горького»; толстый справочник о сапогах и шпорах «Под/над каблуком» и пр.), то вдруг вызывался писать ежемесячные колонки и писал-то отлично, но по одному разу для каждого издания – чем немножко обескураживал друзей-редакторов, заявивших темы на целый год. Всегда около журналистики, но именно около – внутри неё у Петьки развивалась особая форма клаустрофобии. Для спецкора был недостаточно оперативен (просыпал прессухи), в штат не стремился (или стремился, но, чуть что, терял трудовую), даже начинающий блогер в нём начинал, но не заканчивал – он ленился вести ЖЖ.

Когда-то Ермолаев поступил на журфак с помощью репетиторов, папы, консервативного журналиста, деда, легендарного журналиста, и брата, журналиста начинающего. С тех пор все они в Петьке разочаровались, только мама-библиотекарь тайно его подкармливала, привозила на дачу в Немчиновку сумки с продуктами, мыла там полы и вспоминала с тоской Алейник, которая, как ей казалось, влияла на сына положительно, да и за чистотой следила. Таська с первым бывшим мужем дружила, звала его любовно Ермолаев-Раздолбаев, а когда развелась с богемным Костей Емельяновым из Журнала для Умных, пожила немного в Немчиновке. Петька надеялся – останется. «Он ей, мудила, Емельянов этот, утром сказал: “Чувствую, что нам надо побыть на расстоянии”, – гневался Ермолаев. – Кто так вообще изъясняется? Да пошёл он… на расстояние!» Алейник починила в Немчиновке котёл, отмыла ступеньки старого крыльца, наготовила борща в чане для кипячения белья и уехала. Ермолаев загрустил и женился… Но что-то я отвлеклась, про Бестужева же хотела рассказать и его положительный опыт родительства!