Онлайн книга «13 минут радости»
|
Я стояла у двери, крутила в руках мокрую тряпку, слушала бестужевские речи. Он был противоестественно бледный и серьёзный, как на экзамене, и даже в очках. Только вместо костюма – домашние шорты, потерявшая цвет майка и резиновые шлёпанцы Дагирова на размер меньше: пальцы драматично нависали над пропастью. Бестужев пытался выяснить, правда ли у нас с Митей что-то было. Я в свою очередь тоже хотела узнать несколько вещей. Например, правда ли у него было до меня 24 женщины или всё-таки одна. И нарочно ли Маргарита Степановна подсунула мне тот альбом. И что там с моим лицом – намного ли оно хуже, чем у Оленьки. И кто рассказал о Мите и кустах… Алексей Бестужев был трогателен в своём повинном монологе. Несколько раз, словно нащупав удачную метафору, повторил, что тянется к свету, то есть ко мне. Про лицо тоже упомянул: «Я дурак, глупость сказал. Конечно, мне нравится твоё лицо, оно просто… не такое стандартное». Ещё раз попросил ничего не решать с ходу, поклялся терпеть и ждать. Между делом заметил, что в июле вся семья, кроме него, едет в Голубицкую с Нелидовыми. И предложил отправиться с ним в Питер. Если я захочу, конечно. Если захочу… Я выжала над раковиной тряпку, потому что с неё уже капало на пол. Не задала ни одного дополнительного вопроса. Не обещала подумать. Но сказала, помедлив: «У Мити тогда ночевало восемь человек». После этого Бестужев вздохнул с облегчением, как старая собака, которой наконец дали поспать на любимом коврике. Мы не общались пару недель – совсем. Потом он приехал ко мне в Тулу. Столько комплиментов своей внешности, а особенно лицу я не слышала никогда. Мама сказала про Бестужева: «Старательный». Георгий курил с ним на балконе и понимающе кивал. В июле мы поехали в Питер вдвоём. Снимали на Петроградке пятиугольную комнату с печью и иконостасом. Прошли примерно пять миллионов километров. В августе я ещё раз встретилась с его родителями в Серпухове. Маргарита Степановна общалась с преувеличенным воодушевлением, накладывала мне голубцы (всё ещё не ем капусту), из компрометирующих фотографий показывала только голые снимки Бестужева (одного и маленького), постелила нам вместе. В конце августа перед началом третьего курса Бестужев осмелел и попросил: «Фроськин, я не давлю, но… ты могла бы поменьше общаться с Завадским?» В начале сентября выяснилось, что Митя перевёлся из нашей второй газетной группы в пятнадцатую – на международное отделение. Теперь он ходил по журфаковским коридорам либо один, либо с незнакомыми парнями. И парой девушек. А в конце сентября мы с АБВГДЕйкой нашли настоящую работу в настоящей газете. Эта работа появилась очень вовремя. Если бы не она, я бы совсем пала духом. Да ладно я – Алейник и та была на грани чёрного уныния, что тоже выбивало почву из-под ног. В сентябре мы вернулись в комнату 707 и сразу заметили: что-то тут не так. Наша половина как будто стала меньше, моя кровать – ещё более продавленной, чем раньше. К тому же стол у окна отсутствовал. И зеркало по имени Дориан Грей, которым мы весь прошлый год гордились и в котором выглядели красавицами, теперь показывало нечто странное, чужое. — Фрось, это другое зеркало, – констатировала детектив Алейник, вглядевшись в гладкую поверхность и потерев его ногтем. – Видишь пятна? Не было на нашем таких. То есть были, но с другой стороны. |