Книга 13 минут радости, страница 37 – Евгения Батурина

Пора и мне на обратный троллейбус. Передумала я уходить из дома, да и некуда что-то уходить.

В троллейбусе я едва не уснула: такая вдруг усталость накатила, пришлось напрягаться и щипать себя за щёки, чтобы не проехать остановку. От неё к дому я тащилась полчаса, хотя ещё недавно успевала добежать за десять минут. Старенькая, наверное, стала. Тринадцать с половиной лет – это вам не двенадцать с половиной.

Мама распахнула дверь раньше, чем я вставила ключ в замочную скважину (к этому простому действию тоже пришлось готовиться минут пять).

— Наконец-то! – сказала она. – Сколько можно учиться! Будешь слишком умной – мальчики любить не будут.

Она думала, что я всё это время просидела в школе. Бесславный, никем не замеченный побег из дома завершился фразой «Мальчики любить не будут». Очень в стиле Ефросиньи, 13 ноября рождённой.

Я разулась, сунула ноги в тапочки, повесила сумку на крючок, стараясь не смотреть вправо: там, у кладовки, на табуретке утром лежали книжки, которые мама кое-как связала скользкой белой верёвкой, оставшейся от моих занятий по макраме в третьем классе.

Ну, в комнату всё равно идти придётся. Я смело посмотрела на табуретку – пустая. Прошла мимо неё к себе. Ответила маме: «Не буду, поела в школе». Легла на кровать. Упёрлась взглядом в книжный шкаф. И увидела оранжевый том «Библиотеки пионера», с Васьком. А рядом ещё один, с Толей и Ниной, и ещё, с Сашами. И Динку тоже, прощающуюся с детством и не прощающуюся, а также Гулю, Севу, Витю…

В комнату вплыла мама с тарелкой сероватых макарон – торжественно, будто с именинным тортом. Сверху уже начинали таять сырные хлопья. Я посмотрела на маму вопросительно.

— Не приехал, – ответила она.

— А… что, завтра заберёт? – Эдак мне каждый день из дому уходить и на дереве сидеть? Надоело.

— Не приехал и не приедет. – Мама поставила макароны на мой письменный стол. – Звонил, хотел с тобой поговорить.

— Что-то передал?

— Ешь макароны, говоришь же, не ела в школе… Передал, что книжки твои и бабушка твоя. И что ты Дрёпа. Вроде всё.

Тут у меня одновременно потекли слезы и разъехался в широчайшую улыбку рот, аж больно стало. Это уходило горе и его место спешно занимала яркая, шуршащая, золотая, как жар-птица, неведомая радость-облегчение. Что-то плохое должно было произойти, а не произошло. Хорошее должно было уйти, но осталось со мной. Мои книжки. Моё детство с бабушкой. И совершенно точно – мой папа. Мой, а не только Ангелинин, какого бы размера и возраста мы ни были.

Когда бабушка умерла, папа стал иногда называть меня «Дрёпа». Раньше это было только бабушкино слово. Означало: «милый, немного несуразный человек, проблемы которого всегда, если что, можно решить». «Дрёпа, а ты за ИЗО садилась? Забыла? Ну ничего, сейчас нарисуем твою демонстрацию». «Молоко-то пей, Дрёпа, стынет. А, пенка? Давай сниму». «Дрёп, сколько тебе не хватает на эту куклу? На, с запасом». Назвал Дрёпой – и сразу предложил помощь, такой закон. Ну, ещё допустимо просто сказать «Эх ты, Дрёпа» и улыбнуться.

А ещё после бабушкиной смерти папа стал требовать, чтобы я каждый день, придя из школы, звонила ему на работу и сообщала: «Дома, всё в порядке». Меня немного раздражала эта повинность, тем более в папином отделе было ещё два Александра, причём один из них – фонетически близкий нам Веселов, которого часто по ошибке и подзывали к телефону. Но три учебных года я честно набирала номер и скороговоркой произносила свои «домавсёвпорядке», пусть иногда об этом первым узнавал озадаченный инженер Веселов.