Книга 13 минут радости, страница 39 – Евгения Батурина

Помню бородатого молчаливого дядьку на «Волге» – это с ним мама приехала за мной к той-бабушке и привезла серёжки. Он ещё несколько раз возил нас по разным надобностям – туфли купить в Серпухове, нос прогреть в больнице, – но, кажется, так и не заговорил.

В ДК у мамы быстро появился Маргулис. Он руководил хором, вёл занятия по вокалу и всё пытался создать рок-группу: инструменты хранил в самой настоящей каморке, что за актовым залом. Маргулис был низенький, нахохлившийся. Ездил на велосипеде и жил с мамой. Не с моей, в смысле, а со своей, в Глушанках (микрорайон находится именно там, где все сейчас представили). У нас на Пузе он иногда ночевал, но, бывало, срывался посреди ночи, потому что его мама звонила и требовала себе Маргулиса срочно. Тогда моя мама тоже что-то громко требовала, но всегда проигрывала. Маргулис вытаскивал велосипед, говорил: «Она меня родила, она имеет право» – и пытался уехать. Мама кричала в том смысле, что тоже имеет на что-то право: «Если мы обе тонуть начнём, кого ты будешь спасать?» А я со всем этим не высыпалась. Маргулис был актуален довольно долго («Талантливый чёрт», – с сожалением произносила мама). Но потом перевёлся в другой ДК – наверное, в Глушанках. Мама плакала, причём тихо. Говорила на кухне своей подруге, пианистке тёте Эмме, тоже работающей в ДК: «Ладно бы к бабе ушёл, это мы видали. Но к мамочке! В его-то годы».

Период после Маргулиса вспоминать не хочется. Потому что мама стала встречаться с Директором. Нет, он не был директором ДК. Он был отцом маминой ученицы Оли Ж., по роду занятий же, видимо, бизнесменом. На спектакли дочери приходил не один, а с матерью Оли Ж., своей законной супругой. Я его не любила… пожалуй, даже ненавидела.

На нашей кухне Директор не курил, а напивался. Предпочитал дорогую, дисгармонирующую с интерьером импортную водку. Привозил её сам в пластиковом пакете с изображением томной блондинки. Также привозил подарки (первую мою куклу Барби, в золотом и розовом) и еду (красную рыбу и празднично-зернистую, очень иностранного вида колбасу). Лениво сбрасывал всё это на стол и ждал восхищения. Не дожидаясь – требовал. Напивался и начинал: «Почему срач на кухне, Люся! Я к любимой женщине приехал или в хлев? Это называется комната? Это бомжатник. Кому денег дал в прошлый раз, обои поклеить руки отвалятся? А что за корни седые на башке, краситься пора. Тебе сорокет, Люся, не девочка, запустила себя. И мамон нажрала, жуть. А ты что расселась? – Это уже мне. – Ни одной подружки, дома торчишь, так хозяйством займись. Вспорхнула, приготовила бутеры, тонко режь, то-о-н-ко, руки кривые. Я работаю как волк, я директор, поняли, директор! Имею право отдохнуть или нет?»

Где директорствовал этот волк, я так и не выяснила. Когда он принимался орать, уходила в комнату. Но Директор следовал за мной и, пока не доводил до слёз всех присутствующих в квартире, не успокаивался. Куда бить, знал (маму – в тему возраста и внешности, меня – в отсутствие друзей и слабую социализацию). Добившись своего, отправлялся, довольный, спать и храпом сотрясал квартиру… Кукла Барби, подаренная им, единственная не получила имя Катя Румянцева. Ей не подходило.

Однажды мама всё-таки выгнала Директора. Очень потом боялась мести: он хвастался безграничными возможностями и сверхполезными знакомствами, а тогда много говорили про братков. Правда, пиджак на нём был не малиновый, а синий, но это слабо утешало. И Директор действительно отомстил. Только как-то не по-пацански: привёл на очередной спектакль вместо жены длинную блондинку модельной внешности. Очень похожую на ту, с пакета (и на мою Барби). Сидел, развалясь, в первом ряду, прямо как на нашей кухне, капризно кривил толстые губы, гладил голубовато-белую ручку своей спутницы. Мама потом очень смешно и похоже его изображала, хохотала. А ночью, наоборот, не хохотала…