Книга 13 минут радости, страница 80 – Евгения Батурина

Понимаю, в моем описании лихих 90-х недостаточно собственно лихости и отчаяния (те, кто тогда вообще не жил, страдают куда убедительнее). Но вот 1998-й ударил по-настоящему больно: мы с Алейник потеряли Вознесенский.

Хорошо помню тот печальный сентябрь. Дома было неладно, и мне, почти совершеннолетней, стал потихоньку показываться айсберг взрослой жизни. Георгий закрыл свои ларьки с кассетами и по маминому настоянию устроился на «Тулачермет» литейщиком. Он теперь даже греческую музыку не слушал и стал будто ниже ростом. Мама почти не ругалась, ходила задумчивая, а из соломенной шкатулки исчезли все её немногочисленные украшения, которые я маленькая любила перебирать, как царь Кощей, и примерять куклам Катям Румянцевым. Папа как раз ругался – но продолжал упрямо работать на родном заводе. Увидел в плеере мой любимый альбом Radiohead и похвастался: «А ты знаешь, на чьи микрофоны они записывались? На наши!» Видимо, этот факт папу не озолотил: Зоя Ловягина теперь подрабатывала, изготавливая на дому «крылышки» для дротиков. Расчерчивала пластиковые листы, разрезала, складывала, опять разрезала, вставляла в высокий железный пень и била по ним резиновым молотком: «Бух!» Я тогда снова стала ходить к ним в гости на Революции и помогала Зое: сгибала непослушные листы. А она меланхолично замечала: «Саша ещё и курить начал. Как будто сигареты бесплатные». Бух! И извинялась: «На ужин опять капуста, не обессудь уж, Ефросинья». Бух. Бух. Бух! Я тоже извинялась и сбегала домой, на прощание изловив и приобняв шестилетнюю Ангелину. Сестра, кудрявенькая и красивенькая, как рождественская открытка, встречала меня фразой «Что ты мне принесла?!», а провожала играми: пряталась за шторой и пыхтела. У неё детство ещё не закончилось.

Больше всех ситуацией дефолта был недоволен дедушка Миша с «Войковской». Я позвонила ему ещё из Тулы, готовясь возвращаться в Москву после лета, и полчаса (по межгороду!) слушала, что демократы всё развалили, а «Эльцин ваш», главный чёрт, лично деда Мишу ограбил. Так я поняла, что моя работа клинера больше не актуальна и платить за квартиру в Вознесенском нечем. Впрочем, в тот же день позвонила Алейник, непривычно подавленная, и сообщила: «Фрось, представляешь, мои в начале августа продали прабабкин дом в Челбасской. И купили видеомагнитофон. В смысле, на него только и хватило всех вырученных от дома денег… Прабабке не сказали, сидит, смотрит кино по видаку. Мамка рыдает в телефон, бабка рыдает на фоне, отец орёт на обеих, потому что это он придумал так вовремя продавать дом…» Я сказала, что сейчас же приеду – тихая грустная Алейник меня напугала. «Угу, – согласилась Таська. – Но, сама понимаешь, какой тут теперь Вознесенский… В общаге будем жить. Была сегодня в отделе расселения, отвоевала нам комнату 707, напротив Голубушкиной».

Мы с Алейник собрали в Вознесенском вещи, попили «на дорожку» чаю с соседкой Валентиной Трофимовной (она рыдала похлеще Таськиных бабушек: «П’гоклятые деньги, п’гоклятое в’гемя!») и отправились на Шверника, в общежитие ДАС, в комнату 707. Даже прощальную вечеринку устраивать не стали – настроения не было, да и сто вторая группа, ставшая теперь двести второй, ещё не вся вернулась в Москву.

Первую ночь на новом месте я провела в слезах, которые усиленно скрывала от Алейник и ещё одной соседки, одухотворённой девочки Вали в розовых очках (оправа у них была розовая и заклеенная розовой изолентой). В общежитии меня угнетало всё: нескончаемые тёмные коридоры с исписанными стенами, бродившие по ним бледные, завёрнутые в покрывала люди, хамоватые охранники с лицами «докажи, что тебя можно пропустить в этот храм юности», неработающие лифты и узкие страшные лестницы, необитаемые общие кухни и замызганные электрические плитки, которые студенты нелегально держали в комнатах, пряча от администратора… Сами комнаты тоже оптимизма не внушали. В 707-й было очень холодно, я мёрзла каждую минуту – во всяком случае, так запомнилось. Ходила постоянно съёжившись и научилась мыть руки с рекордной скоростью. ДАС – общежитие квартирного типа, так что у нас была собственная ванная, а не как у некоторых – душ и туалет на этаже. Но какая это была ванная и делала ли она нас чище?..