Книга Мир с честью. Война с честью. Размышление об обычае войны, страница 33 – Алан Александр Милн

В перерыве между написанием предыдущей главы и началом этой я играл в гольф с одной молодой женщиной, и случилось так, что мы немного задержались у одиннадцатой лунки. Пока мы сидели там, любуясь видами, она спросила:

— Вы сейчас сильно заняты?

— Довольно-таки, – ответил я.

— Пишете пьесу?

— Нет, книгу.

— О, роман?

— Да нет, книгу о войне.

Последовала короткая пауза, после которой она уточнила:

— Вы имеете в виду против войны?

— Да.

— Надеюсь, не слишком пацифистскую, – улыбнулась она.

Через три дня после прошлогоднего Дня перемирия газета Morning Post опубликовала письмо от некой женщины. В нем говорилось:

«Я заметила, что он [ни много ни мало мистер Редьярд Киплинг] возлагает большую часть вины за разоружение и неподготовленность к войне на женщин. Но разве настоящая вина не лежит на наших ведущих государственных деятелях, которые на протяжении многих лет занимались интенсивной пропагандой мира?» Очевидно, по ее мнению, заниматься интенсивной пропагандой мира – значит быть настроенным «слишком пацифистски».

Вы можете любить мир – но смотрите, как бы не полюбить его чересчур сильно.

С каждой написанной страницей, с каждым прожитым днем я все больше убеждаюсь, что при разговоре о «Мире» и «Войне» мы пользуемся словами, которые полностью изменили свое значение. Для многих Мир по-прежнему означает нечто ханжеское и трусливое, а война – мужественное и самоотверженное. Если вы настроены слишком пацифистски, значит, вы на самом деле не любите свою страну, озабочены спасением собственной шкуры и, вероятно, считаете футбол очень жестокой игрой.

Интересный, хотя и очевидный факт: никто из тех, кто так смело рассуждает о войне, ни разу на войне не погибал. Каждая реплика о том, как приятно умереть за свою страну, каждое легкомысленное упоминание о смерти как о чем-то незначительном были сказаны теми, кому смерти испытать не довелось, хоть они и могли бы на нее пойти, если бы действительно того желали. Из всех мужчин и женщин, которые сегодня так доблестно говорят о войне, 90% никогда не сталкивались с ней, даже если некоторые из них и носили военную форму. Остальные 10% (если их действительно 10%) выжили на войне. Быть доблестным, лихим и мужественным в отношении приключения, которого у тебя никогда не было; быть храбрым в отношении опасности, которая уже миновала, – это не та храбрость, медаль за которую пацифисты рьяно хотели бы получить. Когда молодежь из Оксфорда постановила больше не сражаться «За Короля и Отечество»^[37], один благородный член правительства в свойственной ему изящной манере назвал их «желтобрюхими», то есть трусами. Считал ли он, что те, кто выступил против резолюции, были краснобрюхими (или, возможно, как он сам, синебрюхими), публично объявлено не было. Но если бы он дал себе труд поразмыслить (в том случае, конечно, если у него вообще водятся какие-то мысли), то он понял бы, что молодым людям не свойственно беспокоиться о завтрашнем дне, а в отношении опасности, которая может материализоваться или не материализоваться через несколько лет, невозможно быть ни храбрым, ни трусливым.

Я думаю, мы можем согласиться, что пацифисты не обязательно трусы, а милитаристы – не обязательно храбрецы. Осмелимся ли мы пойти дальше и предположить, что война не обязательно сопряжена с мужеством, а мир – с изнеженной слабостью?