Книга Туманные души, страница 25 – Олеся Павлова

— Что это было? — спросил Артур. Голос его прозвучал хрипло. Он единственный не двинулся с места и теперь смотрел на Ульяну с выражением, в котором читалось не удивление, а мрачное подтверждение его худших ожиданий.

— Понятия не имею, — выдохнул Глеб и осёкся. Он хотел набрать текст, но что-то внутри сработало быстрее, и голос вырвался сам - хриплый, сдавленный, почти неузнаваемый. Три слова, которые никто из команды не слышал уже много месяцев. Он не знал, прозвучало ли это внятно или смялось в неразборчивый шум. Ему было всё равно. Он шагнул к поляне первым. — Уходим. Немедленно.

Они двинулись прочь от озера, не оборачиваясь. Туман за спиной стоял неподвижно, но никто не сомневался, что он смотрит им вслед.

Май 1832 года. Выборгская губерния, Гельсингфорс

В Гельсингфорсе Кристиан снял квартиру на тихой улице и попытался жить дальше. Но ничего не вышло.

Через полгода после возвращения он устроил небольшой приём, надеясь пресечь слухи о том, что Линдхольм повредился рассудком. В тот вечер собралось человек десять: молодые чиновники, два офицера, адвокат с женой. Пили вино, говорили о политике, о новых пароходах, о том, что Гельсингфорс скоро затмит Або. Кристиан поддерживал беседу ровно настолько, чтобы не казаться невежливым, но мыслями был далеко. Он смотрел на гостей и думал: «Вы не настоящие. Всё настоящее — там».

А потом он увидел тень. Она стояла в углу гостиной, у книжного шкафа. Сначала он принял её за игру света, но пламя свечей не колебалось, и тень не двигалась. Это был тонкий женский силуэт, с гладко зачёсанными волосами, в длинном платье. Элин. Он узнал её сразу, хотя лица не видел, обрисовался только контур. Тень стояла неподвижно и смотрела на гостей.

— Кристиан? — фру Линдстрём, тронула его за локоть. — Вы побледнели. Вам дурно?

Он перевёл взгляд на неё. Потом снова в угол. Тень исчезла.

— Ничего, — сказал он. — Душно, я открою окно.

Он подошёл к окну, отдёрнул штору и замер. В тёмном стекле отражалась комната: гости, свечи, стол с бокалами. И женская фигура. Она стояла прямо за его спиной. Он видел её бледное лицо, с тёмными провалами глаз, с влажной, неестественно гладкой кожей. Она пристально смотрела на него. Он резко обернулся. Никого. Только адвокат, господин Линдстрём, шарахнулся в сторону:

— Линдхольм, что с вами? Вы белый как мел.

— Ничего, — повторил Кристиан. — Просто показалось.

Он отошёл от окна. Руки дрожали. Он налил себе ещё вина, и в этот момент его пальцы обожгло холодом, тем самым, из тумана. Он посмотрел на свою правую руку. Кожа на запястье, там, где она была молодой ещё утром, теперь сморщилась и потемнела.

Никто из гостей этого не заметил. Они пили вино и говорили о пароходах.

После приёма он убеждал себя, что всё это - нервы, переутомление, последствия пережитого. Он спал, ел, читал газеты, отвечал на письма. Но теперь он знал, что за ним наблюдают. Иногда оборачивался в пустой комнате. Иногда замирал перед тем, как открыть дверь. Он не мог бы объяснить, чего ждёт. Но ждал.

Месяц спустя, когда он возвращался из присутствия поздним вечером, улица была пуста, и шаги его гулко отдавались в тишине. Внезапно он услышал детский смех, тот самый, что он помнил. Так смеялась Ингрид, когда была маленькой.

Он пошёл на звук, завернул за угол и увидел светловолосую девочку, стоявшую к нему спиной. Она была в том самом светлом платье с вышитыми цветами.