Книга Туманные души, страница 27 – Олеся Павлова

Бриться по памяти он стал с тех пор, как однажды утром, ещё толком не проснувшись, глянул в умывальное зеркало и увидел вместо своего лица другое. Кожа на нём была влажной и неестественно гладкой, а в пустых глазницах колыхался туман, как у Элин там, на приёме. Он моргнул, видение исчезло, но с того дня зеркало в спальне он завесил тканью и больше никогда в него не смотрелся.

Голоса пришли позже, сначала тихие и едва различимые. Из пустых комнат доносились обрывки интонаций, смех Ингрид, ворчание Акселя, голос Элин, зовущий его по имени. Когда он шёл на звук, они стихали. Когда сидел неподвижно и слушал, они длились чуть дольше, но слов было не разобрать. Через несколько недель он перестал на них реагировать и почти привык. Но однажды ночью голос Элин прозвучал так близко и так отчётливо, что он вскочил с кровати и, не помня себя, пошёл к двери. Холод босых ног на половике привёл его в чувство, он остановился, вернулся в постель и до утра не сомкнул глаз.

Потом появились письма. Первое он нашёл на столе однажды утром - конверт, надписанный его собственной рукой, но Кристиан не помнил, чтобы писал его. Внутри была всего одна фраза: «Возвращайся». Он сжёг письмо в камине, но через три дня на том же месте уже лежал новый конверт, а затем ещё и ещё. Он перестал жечь и начал складывать их в ящик стола. С каждым разом буквы становились всё более неровными и дрожащими, словно тот, другой Кристиан, который выводил их, постепенно сходил с ума, или, наоборот, только начинал видеть правду.

Он больше не мог сказать, где заканчивается явь и начинается морок. Он жил в обеих реальностях одновременно, и с каждым днём граница между ними становилась всё тоньше. Правда, которую он прожил до озера, и правда, подаренная туманом, сплелись в нём воедино, и он перестал понимать, какая из них настоящая.

Он взял чистую тетрадь и расчертил страницу пополам. Слева он записывал то, что происходило с ним в действительности, справа — то, что происходило там, в тумане. Дни, даты, события. Очень скоро колонки стали противоречить друг другу, и он перестал понимать, которая из них настоящая. Он не мог ответить даже на простой вопрос: почему его правая рука по-прежнему выглядит на сорок лет старше левой.

Он не женился, не завёл детей, не сделал карьеры. Он стал тенью в собственной жизни, стал человеком, который умер в двадцать три года, но продолжал дышать.

Когда Кристиана Линдхольма нашли мёртвым в его кабинете в апреле 1872 года, ему было шестьдесят три. Перед ним на столе лежали две стопки бумаг. Одна - научный труд о природе атмосферных явлений, так и не оконченный. Другая - семейная хроника, подробная, с датами и именами, история семьи, которой никогда не существовало. Между ними лежала записка. Почерк был неровным, буквы наползали друг на друга, и видно было, что рука, выводившая их, дрожала. Он писал, что больше не знает, кто он, и не может сказать, которая из двух прожитых им жизней была настоящей. Может быть, обе, может быть, ни одна. Дальше шли строчки, которые душеприказчик уже не смог разобрать, — слишком неразборчиво, слишком сбивчиво. Душеприказчик, прочитав записку по диагонали, счёл её бредом сумасшедшего и подшил в опись имущества. На папке он вывел каллиграфическим почерком: «Бумаги покойного Линдхольма, не представляющие ценности». В этой папке, в архиве, они и пролежали почти двести лет, пока при разборе старых описей на них не наткнулся архивный сотрудник. Он передал находку по инстанции, ещё не зная, что именно держит в руках. Так дневник попал к Соколову.