Книга Туманные души, страница 39 – Олеся Павлова

Он видел жену, которая читала детям сказку на ночь и нарочно меняла голоса, а младший смеялся, хотя слышал эту историю уже сто раз. Видел старшую дочь, которая прошлой осенью помогала ему убирать двор и всё время напевала что-то без слов. Видел среднего сына, который коллекционировал птичьи перья и хранил их в коробке из-под чая. Он помнил, как пахло в доме по утрам, когда жена пекла хлеб. Помнил скрип половиц, которые так и не починил. Помнил всё это так ясно, что иногда, просыпаясь, не сразу понимал, где находится. А потом его глаза упирались в серый потолок барака.

Он молился. Каждую ночь, лёжа на нарах, он беззвучно шевелил губами, перебирая слова, знакомые с детства. «Отче наш, иже еси на небесех…» Молитва была единственной нитью, которая связывала его с теми, кто остался там, за колючей проволокой. Он просил о них. О жене, которая теперь одна тянула троих детей. О старшей дочери, о среднем сыне, о младшем, который ещё не понимал, что случилось. Он молился и чувствовал, как слова царапают горло, потому что каждое из них напоминало о том, чего он лишился, но он продолжал. Это была единственная нить, которая ещё держала его на плаву.

О жене он узнал в первую зиму от такого же заключённого, работавшего в канцелярии. Тот поймал его взгляд в очереди за баландой и сказал вполголоса: «Там на твою бумага пришла. Расстреляли». И сразу отвёл глаза, будто сообщил что-то постыдное. Михаил не ответил. Взял миску, отошёл в угол и съел всё до капли. Только ночью, лёжа на нарах и глядя в потолок, он вдруг поймал себя на том, что не может вспомнить её голос. Лицо ещё стояло перед глазами: как она замерла в проёме кухни, прижав ладонь ко рту, а голос исчез. И вместе с ним исчезла последняя надежда, которую он держал в себе с момента ареста, теперь её не осталось. На её место пришла тревога за детей. Она была такой сильной, что причиняла физическую боль, перехватывая дыхание.

Михаил пытался получить хоть какую-то информацию о судьбе детей, но натыкался на молчаливую стену, ни на один запрос ответ не пришёл. Весной тот же человек из канцелярии отвёл его в сторону после поверки и заговорил, глядя куда-то мимо плеча: «Твои дети умерли. В детдоме. Все трое». Он назвал даты и имена, все три. Михаил стоял и смотрел, как шевелятся его губы, выговаривая знакомые с рождения звуки. Он слышал каждое имя, но не мог заставить себя кивнуть. Потом тот замолчал, и Михаил сказал: «Понятно». Развернулся и пошёл на работу. Весь день он не поднимал глаз. Никто не заметил, что с ним что-то не так. В лагере умели не замечать.

Ночью он лежал с открытыми глазами и перебирал в памяти их лица. Младший, когда сосредотачивался, хмурил брови и высовывал кончик языка. Старшая всегда стряхивала крошки со стола перед тем, как сесть за уроки. Средний бежал впереди всех, когда они шли к озеру. Он помнил это. Помнил, как они дышали во сне, как пахли их волосы после купания, как они разбрасывали игрушки по всей комнате, и он сердился, а теперь отдал бы всё, чтобы снова наступить на солдатика в темноте. Но их больше не было. Слова «Отче наш» сами всплыли в памяти, но застряли на фразе: «Да будет воля Твоя». Этого он произнести не мог, потому что не хотел этой воли и не принимал её. Он лежал и чувствовал, как внутри рвётся тонкая нить, что ещё связывала его с прошлым, и не стал её удерживать. Бог, который это допустил, молчал, и он замолчал в ответ.