Книга Туманные души, страница 40 – Олеся Павлова

Побег подвернулся на пересменке. Он стоял в воротах, ждал, пока пройдёт колонна с лесоповала, и вдруг заметил: второй охранник отошёл за водой, а тот, что остался, отвернулся прикурить. До леса было метров тридцать. Он, не раздумывая, быстро шагнул в сторону и пошёл, не прячась, не пригибаясь. Шёл как ходят по территории лагеря - ровно, спокойно, с пустым лицом. Никто не окликнул. Он пересёк открытое пространство, вошёл в лес и только там позволил себе остановиться. Прислонился спиной к сосне, выдохнул. Руки дрожали, он смотрел на них и не мог поверить, что он смог вот так просто выйти. Лес вокруг был точно таким же, как тот, что он видел из лагеря - сосны, мох, сырость. Но теперь между ним и лагерем не было колючей проволоки.

Он пошёл дальше, не выбирая дороги, просто вглубь, подальше от этой мясорубки людских жизней. Первые несколько часов он двигался как заведённый. В голове крутилась какая-то глупость, мысль про ботинки, которые он забыл зашнуровать. Он глянул вниз: ботинки были зашнурованы. «Значит, показалось», - подумал он и пошёл дальше. Лес шумел, под ногами хрустели ветки, и этот хруст был единственным звуком, который он слышал, кроме собственного дыхания. Он шёл и слушал этот хруст, и постепенно внутри разжималась пружина, а в душе появлялась тишина. Долгая, забытая тишина, в которой не было ни лагеря, ни конвоиров, ни Бога, который молчал.

На второй день пути он поймал себя на том, что думает о жене. О том, как она готовилась к Пасхе, она всегда радовалась ей как ни одному другому празднику. Он вспомнил это и вдруг понял, что больше никогда этого не увидит, потому что жены больше нет и нет этого ощущения счастья и радости, которые она создавала вокруг себя. Дети всплывали в памяти так же, но не лицами, а обрывками. Младший перед сном всегда просил оставить дверь приоткрытой, и Михаил спорил с ним, а теперь вспоминал эту полоску света из коридора. Средний рисовал птиц, и вся стена в комнате была увешана этими рисунками. Старшая дочь, когда сердилась, замолкала и начинала переставлять вещи на столе, просто чтобы не смотреть на него. Он не гнал эти воспоминания. Они приходили сами и сами уходили.

А страну, из которой он бежал, Михаил ненавидел. Не той холодной ненавистью, что копится годами, а жгучей, яростной, как боль от ожога. Эта земля отняла у него всё, и он не хотел больше быть её частью. Не хотел дышать её воздухом, слышать родную речь, от которой его тошнило. «Будьте вы прокляты, - думал он, сам не зная, к кому обращается - к людям, которые сломали его жизнь, к лагерному начальству, ко всей этой огромной бездушной машине. - Чтоб вам гореть в аду, если он есть». Он не мог смириться, не мог принять и не хотел прощать. Каждое воспоминание о жене, каждое воспоминание о детях подбрасывало дров в этот костёр, и он горел, не угасая.

С Богом было то же самое. Он не просто перестал о Нём думать, он отвернулся от Него с той же яростью, с какой отвернулся от страны. «Ты мог спасти их, - думал он, продираясь сквозь ельник. - Ты мог остановить это одной мыслью, одним словом. Ты, который воскрешал мёртвых и исцелял прокажённых. Ты мог. Но Ты не стал». Он не спрашивал почему. Ответа всё равно не было. Он просто констатировал факт и шёл дальше, чувствуя, как внутри что-то плавится и застывает одновременно.