Книга Призраки Белого Мыса, страница 69 – Олеся Павлова

Вера закрыла глаза. Перед ней встали лица — Паша, Митенька. Она представила их тенями. Призраками. Снами. И всё равно, это было лучше, чем ничего. Лучше, чем просыпаться каждое утро в доме, где нет их шагов. Лучше, чем смотреть на два камня под берёзой.

— Я согласна, — сказала она.

— Подожди. — Старуха подняла руку. — Ты должна понять ещё одну вещь. Если ты сделаешь это, ты не просто останешься здесь. Ты станешь частью дома. И любой, кто войдёт в него, будет чувствовать твоё присутствие. Некоторые — слабые — не выдержат. Камень запомнит их. Как запомнит тебя. Это цена.

Долгое молчание. Где-то в доме скрипнула половица, и Вера вздрогнула. На секунду ей показалось, что это Павел идёт по коридору, как ходил всегда, чуть прихрамывая после старой травмы. Но это был просто ветер.

— Я не хочу, чтобы страдали невинные, — сказала она наконец. — Но я не могу без них. Понимаешь? Не могу. Я пробовала. Я сидела в этом кресле и пыталась смириться. Пыталась молиться. Пыталась поверить, что они в лучшем мире и что когда-нибудь мы встретимся. И не смогла. Потому что мне не нужен лучший мир. Мне нужен этот. Тот, где они были живы.

Старуха долго смотрела на неё. Потом кивнула.

— Тогда я тебе расскажу. Но запомни: обратного пути не будет.

Она рассказала. О камне, который лежит под корнями старой сосны у Сухого оврага — там, где земля уходит вниз, обнажая породу, и вода в ручье не течёт, а сочится сквозь мох, будто слёзы сквозь пальцы. О том, как найти этот камень и как принести его в дом. О том, что ритуал проводят в одиночестве — никто не должен видеть, никто не должен знать. О том, что после ритуала камень нужно держать в темноте, иначе он потеряет силу.

Вера слушала. За окном темнело, и комната погружалась в сумерки. Она не зажигала лампу — свет ей был не нужен. Ей нужно было только одно: запомнить каждое слово.

Когда старуха закончила, Вера спросила только:

— Ты знаешь кого-то, кто делал это раньше?

Старуха покачала головой.

— Нет. Я знаю только тех, кто пытался. И никто из них не вернулся.

Вера кивнула. Она не боялась. Вернее, боялась, но не за себя. Она боялась, что ритуал не сработает. Что камень не откроется. Что Павел и Митенька не захотят вернуться. Но она не боялась заплатить собой. Это было единственное, что у неё осталось, — возможность заплатить. Когда старуха ушла, Вера осталась сидеть в темноте. Она сжимала в руке жемчуг и думала о том, что сказала гостья: «Они будут здесь — но не так, как раньше». Пусть. Пусть так. Лишь бы они были. Лишь бы она могла их видеть — хотя бы краем глаза, хотя бы в отражении, хотя бы во сне. Лишь бы не эта пустота, не эта тишина, не эти два камня под берёзой.

Она наклонилась и подняла жемчуг, упавший с колен. Перебрала бусины — раз, два, три. И впервые за долгое время почувствовала, что внутри что-то теплится. Не надежда. Другое. Решимость.

Май 1913 года.

Окрестности усадьбы «Белый Мыс». Сухой овраг.

Вера шла через лес одна. Марфа осталась в доме — Вера наказала ей никуда не отлучаться и никому не открывать. Последнее было излишним: за два месяца после похорон к ним не заглянул ни один человек. Деревня обходила усадьбу стороной, и Вера знала почему. Овдовевшая барыня, потерявшая за месяц мужа и сына, — это была не просто трагедия, а дурной знак. Такие дома обходят десятой дорогой. Такие люди несут на себе печать. Она не спорила. Ей было всё равно.