Книга Призраки Белого Мыса, страница 72 – Олеся Павлова

Сколько прошло времени — минута, час, год — она не знала. Время в подвале текло иначе, чем наверху. Вера стояла на коленях перед светящимся камнем и смотрела на мужа и сына, и слёзы текли по её щекам — первые слёзы за много месяцев. Это были не слёзы горя. Это были слёзы облегчения.

А потом свет начал гаснуть. Фигуры у стены истончались, становились прозрачными. Митенька помахал ей рукой, тем самым движением, которым он прощался каждое утро, когда она уходила в сад. Павел едва заметно кивнул. И они исчезли.

Лампа зажглась снова. Сама. Вера не удивилась — она уже поняла, что здесь теперь другие правила. Её правила.

Она поднялась с колен, отряхнула юбку и пошла наверх. У неё кружилась голова и кровоточила ладонь, но впервые за много месяцев она чувствовала себя живой. Она сделала это. Она вернула их. И теперь они будут приходить к ней — каждую ночь, каждую неделю, каждый раз, когда она спустится в подвал и положит ладонь на тёплый камень.

Три дня спустя. Ночь.

На третью ночь Вера снова спустилась в подвал.

Камень загорелся как обычно. Фигуры появились — Паша, Митенька. Но Вера сразу заметила: они не улыбались. Они стояли у стены — дальше, чем обычно, — и смотрели на неё. И лица у них были другие. У Павла — глубокая складка между бровей, та самая, что появилась у него в последний месяц перед смертью. У Митеньки — серьёзный, недетский взгляд.

— Паша? — прошептала она.

И он ответил. Впервые за все три ночи — ответил.

— Вера.

Голос был его — тихий, далёкий, как будто доносился откуда-то издалека. Вера замерла.

— Ты говоришь. Ты правда здесь.

— Да.

— А те... — она запнулась. — До этого. Это были не вы?

— Нет. Это камень. Он брал твои воспоминания. Показывал то, что ты хотела видеть.

Вера закрыла глаза. Потом открыла. Они стояли перед ней — настоящие. Не её память, не её мечты. Они сами.

— Я не знала, — сказала она. — Я думала...

— Мы знаем, — перебил Павел. Мягко, без укора. — Ты не виновата.

Митенька стоял рядом с отцом и молчал. Его губы дрожали. Он смотрел на неё и молчал. А потом поднял руку и показал ей ладошку. Ту самую, которой он когда-то трогал её жемчуг. Жест был таким знакомым, что Вера всхлипнула.

— Он не говорит? — спросила она.

— Не может. Ему трудно здесь. Но он хотел прийти.

— Митенька. — Она подалась вперёд — и упёрлась в невидимую стену. — Я не могу к вам. Почему?

— Потому что ты жива, — сказал Павел. — А мы — нет. Ты заперла себя здесь, между нами и жизнью. Ритуал привязал тебя к камню, и теперь ты не можешь уйти. Но мы — можем. Мы уже ушли. Дальше.

— Значит, я останусь одна? — В её голосе не было жалости к себе. Только усталость. — Навсегда?

— Нет, — сказал он. — Не навсегда. Когда-нибудь ты умрёшь — по-настоящему, в свой срок. И тогда мы встретим тебя. Мы будем ждать.

— Я хотела, чтобы вы были здесь. Со мной.

— Мы знаем. Но так нельзя, Вера. Не по-настоящему. Ты можешь смотреть на наши тени — камень будет показывать их тебе каждую ночь. Но это будет ложь. А мы хотим, чтобы ты дождалась настоящей встречи. Там, где уже не будет теней.

Вера смотрела на мужа. На сына. На их лица — живые, настоящие, любимые. Она хотела сказать ещё что-то — но слов не было.

— Я буду ждать, — сказала она наконец. — Сколько придётся.

— Мы знаем, — повторил Павел. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё когда-то подогнулись колени на старой аллее в Летнем саду. — Мы всегда это знали.