Книга Призраки Белого Мыса, страница 90 – Олеся Павлова

Они двинулись к дому. Ершов первым, за ним Ульяна, потом Евгения, Ивар и Артём замыкающим. Логинов смотрел, как они пересекают поляну, как поднимаются по склону. Трава была мокрой, и на ней оставались тёмные следы — цепочка, ведущая к парадной двери. Он знал, что они сейчас увидят: дверь висит на одной петле, краска облупилась, порог зарос мхом. И знал, что это неважно. Важно то, что будет после того, как дверь за ними закроется.

Когда последний из группы скрылся в дверном проёме, Логинов перекрестился — быстро, машинально, как делал всегда, когда страх подступал к горлу. Потом достал телефон и набрал Соколова.

— Заходят. Все пятеро. Ждите.

— Вы с ними говорили? — спросил Соколов.

— Говорил. Они знают, на что идут. Или думают, что знают. Один уже был внутри — лесник Русанов. Вышел. Это первый случай за всё время.

В трубке помолчали.

— Вышел — это хорошо. Но ещё не значит, что выйдут остальные. Продолжайте наблюдать. Если через сутки не появятся — оформляйте как обычно.

Логинов убрал телефон и прислонился спиной к сосне. Дождь шумел в кронах. Усадьба стояла на холме — серая, тяжёлая, молчаливая. И Логинову показалось, что окна смотрят на него с тем же выражением, с каким он смотрел на них все эти пятнадцать лет: с усталым, терпеливым ожиданием.

* * *

Дверь заскрипела тем самым низким, утробным звуком, который Глеб помнил ещё по записи Дениса. В доме пахло сыростью, старой древесиной и совсем слабо ландышем. Они прошли через холл, обходя чёрный провал в полу, спустились по стонущим ступеням в подвал. Глеб посветил фонариком в дальний угол, где темнота казалась особенно густой, и кивнул в сторону лаза.

— Я первый.

Никто не стал спорить. Ивар молча отступил на полшага, давая ему пройти. Глеб протиснулся в узкую щель. Земля под ладонями была холодной и влажной, пахла глиной и корнями. Склон уходил круто вниз, приходилось упираться локтями и коленями, чтобы не заскользить. Он считал про себя: раз, два, три... На двенадцатом шаге узость кончилась, и он почти вывалился в открытое пространство.

Выпрямился. Луч фонарика потерялся в темноте, не найдя потолка. Пещера была огромной, и стены её покрывали натёки, напоминавшие старые кости. В воздухе стоял холод — не подвальная сырость, а сухой, спёртый холод глубины, от которого сразу заныли пальцы. Дыхание вырывалось клубами пара и оседало инеем на воротнике.

В центре пещеры, на плоском каменном возвышении, лежал чёрный камень. Гладкий, с алыми прожилками, которые в свете фонаря казались влажными. Тишина стояла такая плотная, что он слышал, как шуршит ткань куртки при каждом движении. И в этой тишине ему почудился низкий, едва различимый гул — не звук, а скорее колебание воздуха, совпадающее с ритмом его собственного пульса.

Он шагнул вперёд. Под подошвой что-то мягко пружинило. Глеб опустил фонарь и увидел, что стоит на лепестках. Сухих, сморщенных, коричневых, когда-то это были ландыши. Они устилали пол сплошным ковром, и каждый шаг отзывался тихим, почти нежным хрустом.

Следом, отряхиваясь, выбрались Ульяна, Евгения и Ивар. Лучи их фонариков заметались по стенам, выхватывая из мрака фреску — женщину в круге, а под нею пять пустых горизонтальных линий.

— Ничего себе, — выдохнула Ульяна. — Это оно?

— Оно, — Глеб подошёл ближе, но остановился в нескольких шагах. Камень был гладким, отполированным, с прожилками, отливающими тёмно-красным, и от него веяло силой — древней, нечеловеческой.