Книга Из ледяного плена, страница 35 – Людмила Мартова

— Понимаю, хотя ты меня и не убедил. Кстати, называй меня, пожалуйста, на «ты». И просто Мирой. Иначе наши тебя не поймут. Мы же с тобой собираемся пожениться. Забыл?

Он вздрогнул, словно она приложила к нему оголенный провод с силой тока в пятьдесят миллиампер, не меньше.

— Хорошо. Я постараюсь привыкнуть, – проскрежетал Алексей. – Все время забываю про нашу легенду.

— Это непрофессионально, – тут же не преминула поддеть его Велимира. – А ты же профессионал, милый?

Да уж, ей палец в рот не клади. И об этом нужно помнить, чтобы не попасть в капкан. Женщины умеют их расставлять с таким мастерством, что сразу и не заметишь, а потом уже бывает слишком поздно, и, чтобы вырваться из капкана, приходится отгрызать себе лапу. Хорошо, если при этом удается не истечь кровью. Ему, Зубову, к примеру, не удалось.

— Не скрежещи зубами и не строй из себя обиженку, – провозгласила Велимира и тронула машину с места. – Лучше, пока мы едем, расскажи про допрос Ирины. Он же уже состоялся. Мы ее, конечно, сегодня увидим, но вряд ли она захочет с нами поделиться подробностями, а мне ужасно интересно.

— И чем вызван ваш… твой интерес?

— Чистым любопытством. Мама говорит, что это мой главный недостаток. Я всегда и везде сую свой нос. А еще тем, что дядя Борик мне нравился. Он был пьяница и разгильдяй, но при этом очень добрый человек. А еще умный и образованный.

— Не думаю, что тебя, выросшую в такой семье, можно удивить умом и образованностью, – заметил Зубов.

— Нет, конечно. Но дядя Борик обладал потрясающей эрудицией, которую нечасто встретишь. Ни мама, ни папа, ни бабушка, ни дядя Сава не обладают таким воистину академическим набором знаний в самых разнообразных отраслях. Думаю, что с ним мог бы состязаться мой дед, но я его не помню. Он умер, когда мне было пять лет. Единственное воспоминание: я лежу в кровати, там, на даче, куда мы едем. У меня ангина, поэтому меня привезли к бабушке с дедом и оставили у них, потому что я не могу ходить в детский сад. Мне дали жаропонижающее, и я заснула на диване у деда в кабинете, а когда проснулась, то сквозь щелочки неплотно прикрытых глаз разглядывала, как он работает за своим столом, а вокруг книги-книги. И лампа, такая старинная, с зеленым абажуром. Он работал только под этой лампой. Читал истории болезней пациентов, которых ему привозили со всей страны, и прописывал стратегию лечения. Вот и все, больше ничего не помню.

— Твоя бабушка очень его любила?

— Больше жизни. У нее, собственно говоря, жизнь и кончилась, когда деда не стало. А не когда она перестала выходить на сцену, потому что ушла на пенсию. Ей тогда было тридцать восемь лет, и она с облегчением сконцентрировалась на семье и воспитании детей, которым теперь могла отдавать себя без остатка. Папе только исполнилось двенадцать лет, дяде Светику одиннадцать, и до этого момента они мало ее видели, потому что она пропадала в театре. Солистка балета с двумя детьми и так достаточно большое чудо.

— Но твой дед ей это позволял.

— Так его и самого дома не видели. Он дневал и ночевал в больнице. В общем, бабушка вышла на пенсию, занялась преподаванием и стала все свободное время проводить дома. И дед стал сосредоточием смысла ее жизни, потому что подросшие и привыкшие к самостоятельности сыновья не очень-то на эту роль подходили. Когда дед умер, бабушке шел всего пятьдесят второй год. Мне кажется, она бы тогда руки на себя наложила, если бы не Нюточка. Та от нее до сорокового дня практически не отходила. Даже на гастроли с дядей Савой не поехала, что считалось совершенно немыслимым.