Книга Из ледяного плена, страница 81 – Людмила Мартова

Чтобы доказать двоюродной сестре все неудобство таких косичек, Велимира и пошла на эксперимент с дредами, которые со стоическим терпением носила с неделю в рамках заключенного с Агафьей спора, мучась от зуда в голове, а потом сняла аккурат ко дню рождения бабушки, чтобы не являться на семейное торжество в таком малоприглядном виде.

Обо всем этом Велимира рассказала ему в тот самый день, когда они впервые ехали на дачу в Репино. Ну да. Зубов тогда изумился, увидев ее с «родными» волосами, и она рассказала ему про Агашино подростковое бунтарство, сложные отношения с родителями и мучения, которыми сопровождалось снятие косичек.

Велимира еще сказала, что снимать их было даже сложнее, чем заплетать, и на это ушло чуть ли не три часа. Стоп. Но этого не может быть. Внезапно Зубову стало жарко. Так жарко, что он прислонился к небольшому заборчику, установленному вдоль набережной реки Пряжки рядом с его домом, и расстегнул куртку.

В день, когда они ехали в Репино, на Велимире был тот самый шарф с рисунком под Климта, который теперь выступал в качестве основной улики против нее. Но дредов… дредов на ней уже не было. Она сняла их накануне того дня и вряд ли могла бы успеть снова заплести их, чтобы отправиться на дачу к Кононову, где был заперт то ли сам Волков, то ли его труп, и забыть там шарф.

Если на дачу приезжала Велимира, то это случилось до того, как она вернулась к своей обычной прическе, но тогда она не могла оставить на месте преступления шарф. Если шарф оказался на даче, значит, эта девушка с косичками в машине не Велимира Борисова. Да, она была так же одета, имела такую же прическу и приехала на машине Велимиры, но это была не она.

От сделанного открытия Зубову стало нехорошо. Или все гораздо проще и шарфов под Климта два? Тогда второй должен остаться у девушки, и она обязательно использовала бы это обстоятельство, чтобы заявить о своей непричастности к убийству. Однако она же этого не сделала. Точнее, Велимира, разумеется, заявила и Косте Мазаеву, и повторно допрашивающему ее Никодимову, что не была на даче Кононова и ничего там не оставляла. Но второй шарф она не предъявила, предпочла заявить, что где-то его потеряла. А что, если было именно так, как она говорит?

— Молодой человек, вам плохо?

Рядом остановилась старушка. Из тех самых интеллигентных питерских старушек, которые в любую погоду не выходят из дома без шляпки. Он непонимающе уставился на нее, осознав вдруг, что вид у него, по всей вероятности, совершенно дикий. Тридцативосьмилетний мужик в расхристанной одежде с полубезумным взглядом стоит, вцепившись в ограждение, и смотрит на реку.

— Нет, все в порядке, – проскрипел Зубов, отвечая на заданный ему вопрос. – Спасибо, что побеспокоились, бабушка.

— Если надо, то у меня есть валидол. – Старушка смотрела сочувственно. – И нитроглицерин. Я без них из дома не выхожу. От сердца надежное средство.

Надежное средство для сердца Зубову бы сейчас пригодилось. Оно билось неровными толчками, бухая в груди, как набат. Бух! Бух! Вот только эти симптомы вряд ли можно было снять нитроглицерином или валидолом. От предложенного лекарства Зубов отказался, еще раз вежливо поблагодарив, отлепился от ограждения и помчался обратно на работу, откуда ушел меньше получаса назад.