Книга Одна смертельная тайна, страница 39 – Людмила Мартова

— Батюшка, да это же грех, – еле слышно сказала Марфа. – Церковь так считает. А если Никита прознает… Я же на всю округу опозорена буду.

— А если ты сейчас тут останешься, то что? Позору меньше? Все же будут обсуждать, что Аграфенина старшая дочь из семьи мужа сбежала. Люди пальцем показывать станут. Ты о сестрах подумала? Им в таком случае где женихов искать прикажешь?

За спиной у Марфы завыла белугой напуганная Наташка.

— Артем! – крикнул отец.

На пороге появился четырнадцатилетний брат. Высокий, крепкий, ладный, похожий на небольшого мужичка.

— Да, батя.

— Проводи сестру домой. Да проследи, чтобы она сразу туда пошла, а глупостей не наделала. Понял?

— А Нагайцевы как же?

— Пока с Федотом пойду, вернешься – приходи подсоблять.

По дороге в Глухую Квохту Марфа, как ни было ей стыдно, но рассказала обо всем брату. Тот сжал кулаки, огромные, тяжелые от постоянной работы, совсем не детские.

— Пришибу я его. Не сможет он тебя трогать.

— Ты что, Артемка, – испугалась вдруг Марфа. – Тебя в острог посадят, а потом на каторгу сошлют. Разве ж можно о душегубстве помышлять? Зря я тебе пожалилась. Ты не волнуйся, я справлюсь. Может, если буду на своем стоять, то Григорий Никифорович меня и не тронет. В конце концов, у него Василина есть. Она-то, в отличие от меня, на все согласная. Так и разделим свою участь. Ей свекра ублажать, мне всю работу по дому делать.

Примерно с месяц так все и шло. Ее возвращение после краткого исчезновения Якунины восприняли как само собой разумеющееся. Даже наказывать в тот день не стали. Правда, с этого дня работы у Марфы стало в разы больше, а вот еды, наоборот, меньше. Ее даже за общий стол не пускали. Миску похлебки ставили в угол на кухне, там она и ела, пристроившись у окошка.

Арину Петровну, до этого державшуюся холодно, но вполне дружелюбно, теперь словно подменили. Каждый день она находила, за что прицепиться к невестке, кричала на нее, попрекала куском хлеба, таскала за косы. Григорий Никифорович же то и дело отвешивал Марфе тумаков, от которых она летала чуть ли не через всю горницу. Один раз бровь разбила, другой – нос.

Доставалось и Василине, на которой свекор то и дело тоже вымещал лютую злобу на Марфу. От Никиты же не было даже весточки. Как уехал в город, так и пропал, не давая о себе знать. За неделю до Рождества им в очередной раз обеим досталось. Василина во время мытья посуды разбила две тарелки, за что их тут же отходили плетьми.

Тихо выла в своем углу жена Степана, вытирая юбкой кровь с рассеченной плетью кожи ног. Скула у нее тоже была разбита, глаз вздулся, и Марфа вдруг подумала, что может остаться след, портя всю Василинину красоту.

— Я больше этого не переживу. Руки на себя наложу, если кривой останусь, – сквозь плач сказала невестка.

Марфа молчала, прислушиваясь к боли и ломоте во всем избитом теле.

— Не бойся, – наконец сказала она. – Больше он нас не тронет.

Она сама подошла к свекру, считавшему в амбаре мешки с зерном. Посмотрела прямо в глаза. Без улыбки, но и без испуга. Тот сразу все понял, перестал смотреть волком, улыбнулся, протянул огромную ручищу, погладил Марфу по щеке. Нежно. Ласково. Она закрыла глаза, но не дернулась, послушно дала уложить себя на пересчитанные мешки, покорно развела ноги.