Книга Пышка для босса: в прямом эфире, страница 25 – Лилит Воронвальд

Он прижал ее к двери, его тело, жесткое и напряженное, вдавилось в нее.

— Ты была бесподобна, — прошептал он, и его губы обожгли кожу у виска. — Каждое слово. Каждый взгляд. Я смотрел на тебя и думал только об одном. Моя. Моя сила. Моя боль. Моя победа.

— Никита... — начала она, но он перекрыл ее губы своим поцелуем.

Это не был поцелуй в гримерке перед эфиром. Это было заявлением прав. Властным, безжалостным, голодным. Его язык вторгся в ее рот, требуя ответа, и она отдалась, вцепившись пальцами в его плечи, чувствуя, как под тонкой тканью пиджака играют напряженные мускулы. Весь накопленный за эфир адреналин, вся ярость и нежность, которые они так сдержанно демонстрировали на камеру, вырвались наружу.

— Ты сводишь меня с ума, — прохрипел он, отрываясь от ее губ, его дыхание обжигало шею. Его руки скользнули с ее плеч на талию, резко отодвигая полы ее пиджака. — Весь эфир. Твоя улыбка. Твой голос, когда ты говоришь что-то колкое. Я хотел встать и сорвать с тебя всё. Прямо в студии. Чтобы все видели, кому ты принадлежишь.

— Я никому не принадлежу, — выдохнула она, но ее тело выгнулось навстречу его ладоням, которые уже скользили под шелковую блузку, обжигая кожу. — Только себе.

— Врешь, — он укусил ее за мочку уха, заставив вздрогнуть. — Ты моя. Так же, как я твой. Мы выковали это. В огне. Это наше. Ничье больше.

Его слова, грубые и безоговорочные, не вызывали протеста. Они были правдой. Они выковали это в бою. Его пальцы нашли застежку бюстгальтера, и через секунду он упал на пол. Он оторвался, чтобы посмотреть. Смотреть, как ее грудь тяжело вздымается, как твердеют от желания соски.

— Боже, ты прекрасна, — его голос сорвался. В нем не было ни лести, ни пижонства. Было почти благоговейное изумление. — Вся. Каждый сантиметр. Каждая кривая, которую они считали недостатком. Это твоя сила. И она сводит меня с ума.

Он опустился на колени перед ней. Его руки крепко обхватили ее бедра, а губы прижались к животу над краем ткани юбки. Поцелуй был горячим, влажным, полным такой нежности, что у Марты перехватило дыхание. Он целовал ее шрамы — внутренние и внешние, те, что остались от борьбы с собой и миром. Целовал, как будто запечатывая их своим признанием.

— Никита, вставай... — прошептала она, запустив пальцы в его волосы.

— Нет, — он посмотрел на нее снизу вверх, и в его взгляде горел огонь. Огонь человека, который больше не боится быть у ног той, кого считает равной. Сильнее. — Я хочу запомнить. Каждый миг. Как ты дрожишь. Как пахнешь. Как отзываешься мне.

Его руки подтянули ее юбку выше, обнажая бедра. Его пальцы впились в ее плоть, оставляя красные пятна — отметины обладания, которые она носила бы с гордостью. Потом он притянул ее к себе, и его губы нашли самое сокровенное место. Даже через барьер шелкового белья прикосновение его языка было подобно удару молнии. Марта вскрикнула, запрокинув голову, ее пальцы судорожно сжались на его волосах.

«Да… вот так, — его голос прозвучал как бархатный гром, от которого по её коже пробежали мурашки. — Дай мне услышать. Только мне».

В одно мгновение он избавил её от всего лишнего, и его вселенная сжалась до точки — до неё. До солёного вкуса её кожи, до музыки её стонов, до полного доверия, с которым она отдавалась. Он не просто владел — он изучал, он покорял. Его губы, язык, лёгкие укусы были инструментами, на которых он извлекал мелодию её наслаждения, ноту за нотой, судорогу за судорогой. Она была парящей птицей, а он — и небом, и воздушным потоком, что держал её, и землёй, к которой она неизбежно падала, растворяясь в этом сладком, всепоглощающем падении.