Книга Корни, уходящие в вечность, страница 20 – Наталья Штефан

— Дома можно построить.

А жизнь детям уже никто не вернёт.

Никто больше не спорил.

Во дворе сразу закипела работа.

Мужчины вывели лошадей.

Запрягли шесть обозов.

Женщины торопливо складывали самое необходимое.

Тёплую одежду. Постели.

Немного муки.

Семейную Библию.

Иконы.

Документы.

Сундук Екатерины с чёрной книгой её бабушки.

Детей, ещё сонных и ничего не понимающих, осторожно укладывали поверх узлов. Они жались друг к другу, кутаясь в одеяла, и время от времени кто-то из малышей тихо всхлипывал во сне, не просыпаясь до конца.

К повозкам привязали коров.

Следом — овец.

Со свиньями и курами шёл седьмой обоз.

Куры и гуси громко тревожились в плетёных корзинах.

Почти одновременно к дому подъехали на двух обозах Ефрем Сигулин со старшим сыном и его семьей.

Они уже около года жили через дом от Фомы.

Степан крепко пожал Фоме руку.

— Куда теперь?

Фома посмотрел в тёмное небо.

Над деревней висела тяжёлая, безмолвная ночь. Где-то далеко, за огородами, глухо перекликались собаки. Из трубы соседнего дома тянулся тонкий дымок, и в нём дрожал слабый запах сырого дерева и позднего хлеба. Всё вокруг было чужим и одновременно до боли родным — последняя ночь на этой земле, где они прожили столько лет.

— Не знаю...

Лишь бы подальше отсюда.

Ни в одном окне ещё не горел свет.

Только девять тяжело нагруженных обоза медленно выехали со двора.

Колёса глухо скрипели по мерзлой земле, лошади шли осторожно, будто боялись нарушить эту страшную тишину. За повозками тянулись тени людей, скотины, узлов и корзин — длинная, молчаливая процессия изгнанников, уходящих в неизвестность.

Лошади шли тихо, словно и они понимали: хозяева покидают не просто дом.

Они навсегда прощаются с ещё одной жизнью, которую уже никогда не смогут вернуть.

Перед ними снова была дорога.

Третья дорога в неизвестность.

Первый раз их род покинул родную Пруссию.

Второй — оставил Курскую губернию.

Теперь приходилось бежать и отсюда, спасая уже не богатство, а саму жизнь.

Первая зима на Алтае стала для них настоящим испытанием.

Фома потом не раз говорил:

— Если бы не пережили ту зиму, не было бы и нашего рода.

Январь выдался суровым.

Морозы стояли такие, каких многие ещё никогда не видели.

По утрам, открывая дверь, казалось, будто в лицо ударяла не просто стужа, а сама ледяная Сибирь. Дыхание мгновенно превращалось в белый пар, ресницы покрывались инеем, а бороды мужчин уже через несколько минут белели от мороза.

Но никто не позволял себе лежать на печи.

Работа начиналась ещё до рассвета.

Пока женщины разжигали печь и готовили нехитрый завтрак, мужчины шли во двор.

Сначала поили лошадей.

Потом раздавали сено коровам. Чистили сарай.

Рубили лёд у колодца.

Носили воду в больших деревянных вёдрах.

Работали молча. Каждый берег силы.

Галя тоже почти не отдыхала.

Одной рукой качала маленького Филиппа, другой месила тесто.

Андрей, которому уже исполнилось три года, не отходил от матери ни на шаг, разговаривать он начал рано.

— Мамочка, дай я дровишки принесу, — однажды серьёзно сказал он.

Галя улыбнулась. — Ты ещё маленький.

— Нет. Я уже папин помощник.

Он схватил маленькое поленце и, крепко прижав его к груди, понёс к печке.

Все рассмеялись. Даже суровый Фома.

— Растёт хозяин, — с гордостью сказал дед.