Книга Никто не узнает, страница 171 – Юлия Амусина

— Тогда я просто скажу, что люблю тебя. По-прежнему. И мне хреново без тебя, — он делает короткий шаг ко мне, и я пугаюсь, чувствуя, как слабеют ноги. — Я знаю, что ты не вернулась к Феликсу и по-прежнему свободна, значит, я еще могу надеяться на то, что ты тоже любишь меня.

— Марк, не надо, — говорю предупреждающе, но под моим взглядом он делает еще один шаг вперед:

— Почему?

— Потому что я…

— Не можешь меня простить. И никогда не сможешь. Я сам не могу найти никаких оправданий своим поступкам, но это жестоко, Нель, я и так уже сполна наказан тем, что моя любимая девушка не хочет иметь со мной ничего общего. Я не собирался в тебя влюбляться. А теперь я не могу, слышишь? Не могу выкинуть тебя из головы. Я люблю тебя, малыш.

— Марк… — но он не дает мне закончить:

— … и если есть хотя бы какой-то мизерный шанс на то, что мы можем быть вместе, я прошу тебя, не забирай его, не лишай нас этого шанса.

— Ты… ты подонок, — бросаю в отчаянии, испытывая острейшую нехватку воздуха и предательскую резь в уголках глаз, и как раз в этот момент, когда я наиболее уязвима для его чар, он преодолевает оставшееся расстояние между нами, хватает меня в объятия, и будто позабыв про цветы в моих руках, тянет к себе и целует, так, словно минувшие полгода прошли для него в репетиции этого поцелуя. Он напоминает мне о себе. Вновь с разбега врывается в мою едва отстроенную жизнь. И я ничего не могу с собой поделать. Одной рукой прижимая смявшийся букет, другой нежно провожу по его шее, путаясь в коротких волосах на затылке, приближаю к себе и, чувствуя, как горят за спиной мосты, снова приоткрываю губы ему навстречу.

Татьяна сбрасывает исходящий вызов и медленно, стирая с губ довольную улыбку, разворачивается к сидящему в кресле мужу.

— Ну что? — нетерпеливо спрашивает тот, и она, оттягивая время перед ответом, проходит вперед, садится неподалеку от него и напускает тумана в свой взгляд.

— Марк собирается жениться на твоей дочери, — и непроизвольно втягивает голову в плечи, наблюдая за реакцией мужа.

— Черт, — отрывисто бросает тот, сжимая кулаки. — Этого нельзя было допустить.

— Почему? В чем твой драгоценный Феликс превосходит моего сына?

— Тань, не в этом дело, — он морщится.

— В этом, дорогой, в этом. Я же вижу, как ты относишься к отношениям Нели и Марка. Ты готов сделать все, чтобы это прекратилось.

— Если бы от меня хоть что-то зависело!

— Просто оставь их в покое, ладно? Пусть попробуют… вдруг что-то получится? В конце концов, мой сын далеко не худшая партия для Нели.

— Они брат и сестра! Как это будет выглядеть? Просто нелепо, — ее муж качает головой, едва сдерживаясь, чтобы не выйти за рамки нейтрального тона.

— Сводные, — с нажимом поправляет Татьяна, поглаживая его ладонь. — Это ничего не значит. А люди… какая разница, что скажут какие-то чужие люди? — она передвигается ближе и пристально смотрит в глаза супруга. — Ведь главное… главное, что скажут те, чье мнение для нас действительно много значит. Члены нашей семьи. Самые близкие.

Ее голос понижается до вкрадчивого шепота, просачивается в него мягко, но он чувствует себя так, словно оказался в окружении громогласных набатов, разрывающих ему ушные перепонки. Она не говорит лишнего, но в ее словах прекрасно читается весь вложенный ею подтекст. Он сплетает ладони в тесный клубок, до хруста сжимает челюсти и просто смотрит на нее, женщину, которую обречен видеть рядом с собой до конца своей жизни. Потому что она знает. Потому что в ее руках безграничная власть…