Книга После развода. Ненужная любовь, страница 62 – Катя Истомина

Во мне, в который раз просыпается ревность, горькая, едкая, как дым. Я провела с ним каждый день, я лечила его, развеивала ночные страхи, читала сказки, собирала пазлы с ним, водила в садик. Я отдавала ему все свои силы, всю свою любовь, а ему для безграничного счастья оказалось нужно вот это. Сильные руки, которые могут подбросить к небу. Широкая шея, на которой можно посидеть, как король, низкий, спокойный голос, отвечающий на его бесконечные «почему».

Сын выглядит счастливым, а я думаю, правильно ли поступила, впустив Самира? Не обрекаю ли я нас всех на новую боль, когда он снова уйдет? А он уйдет. Я в этом почти уверена.

Словно почувствовав меня, Самир поднимает взгляд и замечает меня. Он не улыбается, просто смотрит, потом медленно кивает, как будто говорит: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты чувствуешь». Он говорит что-то Амиру и указывает на окно. Амир машет мне рукой, сияя как начищенный пятак.

Я отступаю от окна, будто меня уличили в чем-то постыдном, и буквально через минуту в прихожей раздаются голоса и топот ног.

— Мам, мы пришли! — кричит Амир, влетая в гостиную. Щеки румяные, глаза горят. За ним в квартиру входит Самир. Он снимает обувь, что уже вошло у него в привычку.

— Привет, — говорит нейтрально, оценивая мое состояние, и под этим взглядом невольно смущаюсь, уж слишком н жадный. Кажется, он видит все: и ревность, точившую меня у окна, и растерянность, и эту дурацкую надежду, за которую я сама себя презираю. — Мы немного задержались, прости. Не смогли пройти мимо стройки.

— Привет, — отвечаю сквозь ком в горле и отворачиваюсь, делая вид, что поправляю складки на потертой диванной подушке, лишь бы не встречаться с ним глазами, не видеть в них спокойного превосходства, которое сводит меня с ума. — Амир, руки помыл? После улицы и перед едой правило.

Зачем-то спрашиваю, хотя понимаю, что это все глупо. Не этим надо заполнять пустоту. Нужно просто сказать, что на этом все, его время закончено, и попросить его уйти, а не позволять находиться в моем, уже не таком надежном, укрытии.

— Да-а-а! Сейчас, — тянет Амир беззаботно, и его голосок режет слух в этом напряжении. Сын срывается с места и бежит в ванную, оставляя за собой шлейф счастья от детского восторга.

— Привет, пап, — выйдя из своей комнаты, здоровается с Самиром Амина, и видно, как ее штормит то ли радостно обнять его, потому что заскучала и завидует Амиру, или проявить солидарность ко мне и сестре, и держаться на расстоянии, помня все обиды и боль.

— Здравствуй, Амина, — Самир кивает ей. Он боится спугнуть ее, сделать резкое движение. — Как твой день прошел? Чем занималась? — он пытается, вкладывая в простой вопрос всю свою неумелую, запоздалую заботу, и от этого злоба подкатывает к горлу. Почему сейчас? Почему не тогда, когда она плакала ночами, спрашивая, почему папа их больше не любит?

Анжелика стоит в дверях, прислонившись к косяку, со скрещенными руками и явно не знает, как бы сейчас тихо вклинится в разговор, ведь ее Самир не замечает, потому что она у него за спиной.

— Ты надолго? — все же вмешивается как может. — Или просто на пороге постоишь и пойдешь?

— Анжелика! — одергиваю ее, и не потому что мне жаль Самира, а потому что я не хочу, чтобы яд затапливал ее с головой.

— Что? — недовольно начинает дочь, и мне сложно ее винить.