Книга Тайный развод, страница 18 – Марина Латрина

На работе я стала рассеянной — перепутала даты семинара, дважды забыла распечатать материалы для лекции. Заведующая кафедрой отвела меня в сторону после одной особенно скомканной пары.

— Вероника Геннадьевна, у вас всё в порядке дома? — спросила она с той осторожной деликатностью, с которой обычно спрашивают о вещах, в которые не имеют права вмешиваться.

— Всё хорошо, — соврала я в третий раз за неделю. — Просто не высыпаюсь.

Развязка наступила в среду, когда я получила не текст, а фотографию.

Тимур в тёмном костюме, улыбающийся той самой улыбкой, которую я считала своей — только в этот раз она была адресована высокой светловолосой девушке в изумрудном платье, которая держала его под руку на каком-то приёме. Подпись под фото гласила просто: «Приём у Соловьёвых, вчера вечером».

Я долго смотрела на снимок, чувствуя, как земля будто слегка кренится под ногами. Не удержавшись, я вбила в поисковик несколько слов — «дочь Станислава Соловьёва» — и через минуту уже смотрела на десятки фотографий той же самой светловолосой девушки с многочисленных светских хроник: Алина Соловьёва, единственная наследница Станислава Соловьёва, недавно вернулась из Лондона. Имя, которое отныне будет преследовать меня в кошмарах, обрело лицо.

* * *

Вечером Тимур позвонил, как обычно.

— Скучаю по тебе, — сказал он, и голос его звучал устало, но тепло, как всегда.

— Я тоже скучаю, — сказала я, и, прежде чем успела передумать, добавила как можно небрежнее: — Ты, наверное, устал от этих бесконечных приёмов. Всё-таки светская жизнь выматывает не хуже переговоров.

Мне стоило огромных усилий произнести это вслух — стыд обжигал изнутри, будто я публично призналась в чём-то постыдном. Задавать подобные вопросы означало демонстрировать недоверие, а я всю жизнь гордилась тем, что доверяю Тимуру безоговорочно. И всё же я спросила.

— Приёмов? — переспросил он с искренним удивлением. — Ника, я почти всё время торчу в офисе или в отеле, разбираясь с документами. Какие приёмы?

— А, — сказала я, — просто подумала.

Он тут же переключился на другую тему — что-то про предстоящий отпуск, про то, как соскучился по домашней еде, — и, кажется, не заметил ни секундной заминки в моём голосе, ни того, как изменилось моё дыхание после его ответа.

А я, положив трубку, ещё долго сидела неподвижно, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёмное и склизкое — недоверие, которое я не могла ни доказать, ни опровергнуть, но уже не могла и игнорировать. Если он «почти всё время в офисе», тогда откуда взялась фотография с приёма? Кто солгал — подпись под снимком или мой муж?

Через два дня пришла ещё одна фотография — на этот раз в ресторане, Тимур наклонился к той же девушке, что-то шепча ей на ухо, а она смеялась, запрокинув голову.

Потом ещё одна. И ещё. С разных мероприятий, в разной одежде, но с одним и тем же почерком близости.

Я хотела спросить Тимура прямо, но каждый раз, набирая его номер, обрывала звонок раньше, чем он успевал ответить. Я боялась. Боялась услышать правду, боялась услышать ложь, боялась любого ответа, который разрушил бы ту версию реальности, в которой я всё ещё жила по инерции.

Я не могла знать тогда, что за каждой из этих фотографий стояла куда более сложная и куда более расчётливая рука, чем случайный папарацци или ревнивая соперница. Что снимки были сделаны и отправлены мне не для того, чтобы предупредить, а для того, чтобы разрушить — методично, по расписанию, тем человеком, который в тот момент казался мне последним, кого стоило подозревать.