Книга После развода. ( Не) Надейся вернуться, страница 9 – София Брайт

— Он… все уничтожил! — тяжело дышит Федя. — Все! А ты… ты добиваешь!

Я медленно опускаюсь на корточки перед ним, стараясь дышать ровно, хотя сама готова рассыпаться на осколки.

— Нет, сынок. Я просто… так же как и вы, пытаюсь осознать случившееся. Думаешь, мне легко оттого, что у вашего папы будет другой ребенок? Нет. Но это не значит, что для вас он перестанет быть отцом. Он так же будет любить вас, как и до этого. Это навсегда.

— Но он же наш папа! — Федя поднимает на меня лицо, и я вижу, как блестят его глаза, а лицо искажено болью. — А ты его выгнала! Как будто он ничего не значит! Как будто мы его не любим! Ты думала о нас? О том, чего мы хотим?

В его словах я слышу эгоизм ребенка, который боится потерять привычный мир. И он по-своему прав. Его мир рухнул за пару секунд.

— Я думаю в первую очередь о вас, — говорю я тихо, присаживаясь к нему на пол и прислоняясь спиной к его кровати. — И я знаю, что жить с человеком, которому ты больше не доверяешь, который предал тебя, — это худшее, что я могу сделать и для себя, и для вас. Вы будете видеть, как мама терпит папу, каждый день. И день ото дня мне будет это даваться все сложнее, и постепенно моя любовь превратится в ненависть. Ты хочешь этого? Чтобы я улыбалась ему, а потом плакала в ванной? Чтобы мы делали вид, будто мы идеальная семья, пока у него растет третий ребенок в другом месте?

Федя молчит, уткнувшись лицом в колени. Он не отвечает.

— Я не выгоняю его из вашей жизни, — продолжаю я, глядя на ту самую трещину в гипсокартоне, что была здесь с прошлого года, когда Федя неудачно отрабатывал удар. — Он останется вашим отцом. Он будет приходить к вам, вы будете видеться. Но он перестанет быть моим мужем. Потому что моя любовь и мое доверие… они как хрустальная ваза. Ее можно склеить, но трещины всегда будут видны, и в нее нельзя будет налить воды.

Я осторожно кладу руку ему на спину. Он вздрагивает, но не отстраняется.

— Ты имеешь право злиться на меня, и на него. Ты имеешь право на любую свою эмоцию. Но, пожалуйста, не замыкайся в себе. Кричи, дерись с подушкой, пинай дверь… но не молчи. Потому что твоя боль, она всегда будет и моей тоже. Мы должны пройти через это вместе. Втроем. Ты, я и Степан.

Федя медленно вытирает лицо рукавом и поднимает на меня красные, опухшие глаза.

— А если… если он ее бросит? И… того ребенка? Тогда ты его простишь?

Вопрос, от которого замирает сердце. Самый страшный детский вопрос, в котором — надежда на чудо, на то, что можно все отмотать назад.

Я долго смотрю на него, выбирая слова.

— Нет, Федя. Не прощу. Потому что он уже обманул меня, предал доверие. Понимаешь? Он сломал что-то внутри меня, и если он будет рядом, то я не смогу это починить.

Он смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах гаснет последний огонек надежды. Он все понял. Понял по-настоящему.

— Я ненавижу его, — тихо, но очень четко говорит он. — И я ненавижу ее. И этого… этого ребенка.

— Не надо ненавидеть ребенка, — мягко говорю я. — Он ни в чем не виноват. Так же, как и мы с тобой.

Но Федя отворачивается и снова утыкается в колени. По напряженным плечам я понимаю, что разговор окончен. Сегодня мои дети потеряли свой привычный мир и, кажется, часть своего детства.

Я сижу с ним на полу в полной тишине, до тех пор, пока он не перемещается на кровать и не засыпает. А я с гудящей головой иду в комнату и слышу звук пришедшего сообщения: