Книга Лето наших надежд, страница 23 – Настя Орлова

Я обхожу валун, на котором сидит Лера, и опускаюсь на корточки прямо перед ней. Молчу. Она молчит тоже. Сидит, нахохлившись, подтянув ноги к груди и уткнувшись подбородком в колени.

— Можешь и дальше молчать, — предупреждаю мягко. — Но я не уйду.

Она удивленно поднимает на меня покрасневшие глаза и шмыгает носом. Выглядит при этом очень трогательной и уязвимой. И совсем юной. Я знаю, что мы ровесники, но сейчас я бы не дал ей больше тринадцати.

На ней желтая футболка с широкой белой полосой и шорты, открывающие длинные ноги в уже знакомых мне кедах. Пшеничные волосы собраны в растрепанный конский хвост, из которого выбилось несколько прядей, живописно обрамляющих лицо. Внезапно мне на ум приходит знак-указатель с нахохлившейся желтой птичкой перед съездом в лагерь.

— Знаешь, на кого ты похожа? — спрашиваю тихо, в попытке отвлечь ее от печальных мыслей.

Хмурится. Очевидно, ожидает от меня какую-то гадость.

— На кого? — в конце концов, произносит она с ноткой любопытства в фиалковых глазах.

— На птичку-синичку, — говорю я с невольной улыбкой. — У них желто-белый окрас и…

— Я знаю, как выглядит синица, — шепчет она со странным выражением на лице.

Она хлопает ресницами, видимо решая, комплимент я сказал ей или опять попытался уколоть. А потом вдруг на губах появляется робкая улыбка.

— Спасибо. Если это комплимент.

Эта ее улыбка делает со мной странное — я чувствую теплоту где-то в грудной клетке, и чтобы не допустить подобного в будущем, напоминаю себе, как она поступила с моим другом. Это глупо и для меня — признак собственной слабости. Я все еще ей не верю, но словно в душе что-то надломилось, и я уже не могу относиться к ней так, как два дня назад.

Ее руки все еще обнимают колени. Пальцы сцеплены в напряженный замок. Желание протянуть руку и погладить их становится почти нестерпимым, но я не рискую прикоснуться к ней. Подсознательно чувствую, что если переступлю и эту черту, то дальше все запутается еще сильнее.

— Пойдем в лагерь, — предлагаю спокойно и поднимаюсь на ноги.

Она медлит, но через несколько секунд тоже встает. Потом тяжело вздыхает, будто сбрасывает с себя тяжелый груз, и берет в руки свой рюкзак.

— Да.

Игнорируя удивление на ее лице, я забираю у нее тяжелый рюкзак и закидываю себе на плечо.

— Не думаю, что ты готова мне что-то рассказывать, — замечаю философски. — Но если что, я неплохой слушатель.

Краем глаза замечаю, как она прячет улыбку. Я ее понимаю — вчера я прямым текстом угрожал ей, а сегодня предлагаю исповедаться. Что ж, по крайней мере, больше она не плачет.

— Пошли.

И мы идем. Медленно, словно никто из нас не хочет окончания этого внезапного перемирия, и в тишине, которую нарушает лишь утренний щебет птиц и тихий шорох гравия под ногами.

Два дня проходят в относительном спокойствии. Ребята уже неплохо адаптировались и сдружились, в коллективе у нас отличная обстановка, по набранным очкам мы немного, но все же выбились вперед, а это задает тон всему происходящему в отряде.

С Александровой я больше не сталкивался. Видел ее несколько раз в столовой и на дискотеке, но градус напряжения между нами словно сошел на нет. Возможно, я просто смирился, что она здесь в «Синичке» и мне от нее никуда не деться. Да и ее слезы тем утром как-то отрезвили меня — все мы делаем ошибки, а она такой же человек, как и все вокруг. Все что мне нужно — держаться от нее на расстоянии, и тогда, возможно, мы с ней без потерь сможем сосуществовать на одной территории все лето.