Книга Я не твоя, страница 117 – Элен Блио

И еще одна волна, практически цунами, когда я вспоминаю его губы, которые обрушились на мои.

И память вырывает из сознания тот далекий вечер, после катания на лошадях, когда он, после ужина с моей мамой утащил меня в подъезд и целовал, целовал щеки, виски, лоб, глаза, губы, повторяя как любит меня, как видит меня каждую ночь во сне, думает обо мне каждый день… я помню, как умирала тогда от счастья, просто… умирала, дрожа, прижимаясь к нему, не веря собственному счастью…

Я понимаю, чего не увидела сегодня в его взгляде.

Страсти.

В нем не было той темной всепоглощающей страсти, с которой он смотрел на меня тогда, пять лет назад.

Мне бы нужно вздохнуть с облегчением, расслабиться. Но почему-то… больно.

— Что, девочка моя, тяжело было?

Молчу. Киваю.

Тяжело. Очень тяжело. Я словно вернулась в себя прежнюю.

Говорят, в реку не войдешь дважды, а я вот вошла.

Наверное.

Мама обнимает меня. Видит, что пока я не готова все рассказать, просто гладит по голове.

А я думаю, Господи, какое счастье, что у меня есть МАМА, которая просто обнимет и погладит по голове!

Когда умер Петрос меня только мама вытащила.

Да, не дети, хотя Света к тому времени уже была больна, и я должна была держаться ради нее. А Коста, был еще совсем маленький, чуть больше года.

Не дети, к ужасу своему, понимаю, что это так.

Мама!

Она просто сказала однажды – представь, что будет со мной, если ты умрешь, детка? Мне на самом деле не хотелось жить тогда.

Потому что мы уже поверили в то, что Петрос выкарабкается! Ему удачно удалили опухоль, химиотерапия помогала. В анализах была сумасшедшая динамика. Все шло к выздоровлению. А потом… вирус. Пневмония.

Он просто не смог дышать. Его легкие отказали, разложились буквально за несколько дней.

Я помню, как билась в истерике и кричала на всю больницу, и думала, почему все так несправедливо? Мы почти победили эту коварную ведьму саркому, почему же не справились с каким-то непонятным мерзким демоном с дурацким названием?

Родители Петроса буквально почернели от горя. Его мама целовала мне руки, благодаря за внука, и за то счастье, что я подарила их сыну.

А моя мама… она укладывала мою голову к себе на колени и рассказывала мне о моем детстве. О том, как мой папа ждал моего рождения, как рассказывал, что будет водить меня на футбол, учить кататься на коньках. О том, каким он был гордым, когда гулял с моей коляской. Мне года не было когда папы не стало. Потом мама вспоминала своего папу – моего деда, я любила играть с ним в «морской бой», и именно он, а не родной отец учил меня кататься на коньках и лыжах, и на велике.

Мама вытащила меня этими разговорами, своей любовью. Спасла.

И сейчас, обнимая ее чувствую, как я ей благодарна.

— Тамерлан тут, мам, разговаривает с доктором. Может быть, и сюда зайдет.

— Ты разрешила?

— А я могла не разрешить? Конечно, я разрешила.

— Мамочка, Светуля, посмотрите, красиво? – наша Светочка упорно называет мою маму не бабуля, а Светуля.

Мы с мамой смотрим на альбомный лист, и я чувствую, как сердце сжимается то ли от боли, то ли от страха, то ли от присутствия чего-то сверхъестественного.

Мой Светлячок нарисовала двух лошадей. Это очевидно, хотя, конечно ее кони больше похожи на мультяшных. Они стоят, прислонившись друг к другу мордами. Вороной безгривый ахалтекинец и его золотистая невеста.