Книга Предатель. У нас все было, страница 67 – Марина Румянцева

Петя спит, свернувшись калачиком, прижав к себе старого плюшевого динозавра, которого я купила ему на следующий день после возвращения. Маша раскинулась звездой посреди кровати, её светлые волосы разметались по подушке. Мои дети. Мои сокровища.

Но что-то не так. Я чувствую это с первого же вечера их возвращения. Между нами выросла невидимая стена — тонкая, почти прозрачная, но ощутимая. Особенно с Петей.

За ужином он отвечал на мои вопросы односложно, избегал прямого взгляда. Когда я попыталась обнять его перед сном, он напрягся в моих объятиях, хотя не оттолкнул. Маша была более открытой, но даже она казалась... настороженной. Будто проверяла, действительно ли она может мне доверять.

Я понимаю. Конечно, понимаю. Недели разлуки — это вечность для ребёнка. Недели, когда им внушали бог знает что обо мне. Нужно время. Терпение. Любовь.

Утро приходит слишком быстро. Я готовлю их любимые панкейки с кленовым сиропом, накрываю стол, стараясь создать атмосферу праздника. Но когда дети выходят на кухню, сонные и взъерошенные, атмосфера получается скорее напряжённой, чем праздничной.

— Доброе утро, мои солнышки, — говорю я максимально бодро. — Панкейки готовы!

Маша забирается на стул, её глаза загораются при виде еды. Петя садится медленнее, смотрит на тарелку без особого энтузиазма.

— У бабушки повар готовил нам завтраки, — говорит он вдруг. — Каждое утро что-то новое. Блинчики с икрой, омлеты, круассаны из французской пекарни.

Его слова ранят больше, чем я готова признать. Я знаю, он не хочет причинить мне боль. Он просто... растерян. Не понимает, где его место, кому он может доверять.

— Звучит вкусно, — отвечаю я спокойно, наливая им апельсиновый сок. — Но я помню, что панкейки — твоё любимое блюдо. Или я ошибаюсь?

Он колеблется, потом качает головой:

— Нет, не ошибаешься. Я люблю панкейки.

Берёт вилку, отрезает кусочек, жуёт. И я вижу, как его лицо слегка расслабляется. Это маленькая победа, но для меня она огромна.

— Мамочка, — Маша тянет меня за рукав, — а мы сегодня пойдём в парк? Я хочу покормить уточек.

— Конечно, солнышко, — улыбаюсь я, целую её в макушку. — Сразу после завтрака.

День проходит в попытках восстановить нормальность. Мы идём в парк, кормим уток, качаемся на качелях. Внешне всё выглядит обычно — мать с детьми проводит субботний день. Но я чувствую напряжение в каждом жесте Пети, вижу, как он оглядывается, будто ожидая увидеть кого-то.

— Петя, — говорю я тихо, когда Маша убегает к горке, — ты в порядке?

Он пожимает плечами, не глядя на меня:

— Да.

— Правда? Потому что если ты хочешь о чём-то поговорить... о том времени, когда ты жил у бабушки, или о папе, или о чём-то ещё... Я здесь. Всегда.

Он наконец поднимает на меня глаза, и в них столько боли, что у меня перехватывает дыхание.

— Бабушка говорила, что ты хочешь забрать нас, потому что хочешь получить деньги от папы, — выпаливает он. — Что тебе всё равно на нас, что ты просто не хочешь, чтобы папа был счастлив.

Мир вокруг меня замирает. Я знала, что Анна Петровна настраивала детей против меня, но услышать это из уст собственного сына...

— Петенька, — опускаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним, — это неправда. Я люблю тебя и Машу больше жизни. Всегда любила и всегда буду любить. Деньги... деньги не имеют никакого значения по сравнению с вами.