Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 96 – Полина Мирская

— Мёд от матушки, — повторил он сквозь смех. — Ефим. Я тебя повышу. До фельдфебеля. Нет — до унтера. Нет…

— До кашевара, ваше превосходительство, — подсказал Ефим, ухмыляясь. — Я ж вам говорил — в нашей деревне коза умнее фельдфебеля. А я — умнее козы.

Алёна держала в руках липкий свёрток. Медленно, осторожно развязала нитку. Развернула промасленную бумагу.

Три письма. Три серых конверта, надписанных мелким почерком с завитушками на заглавных буквах. На двух — круглые почтовые штемпели. Чёткие, разборчивые.

«Москва. 18 апреля».

«Москва. 20 апреля».

А третий конверт был другим. Без штемпеля. Запечатанный тёмным сургучом с оттиском веточки с тремя листьями. И на нём той же рукой, но крупнее, резче, будто в сильной спешке, было написано:

«Матушке. Вскрыть, если я умру».

Глава 27. Пять копеек

Из «Аптекарского журнала» А. Вересовой:«Итог по долгу купцу Сысоеву. Уплачено: 3000 руб. 00 коп. Из них: мыло, мазь, крем, подряд, княгиня — 2264 руб. 15 коп. Мир — 735 руб. 80 коп. Кот — 5 коп. Записываю, чтобы никогда не забыть, кто мне помог. Особенно кота».

Сысоев пришёл в девять вечера.

Алёна ждала его. Она знала, что он придёт — сегодня, день в день, как договаривались. «До того дня, как гильдия скажет о вас своё слово». Гильдия сказала своё слово в полдень.

Письмо с надписью «Вскрыть, если я умру» лежало на столе в задней комнате, нетронутое. Ираида Степановна сидела над ним, сложив руки на коленях, и смотрела на сургучную печать уже полчаса. Не вскрывала.

— Не сегодня, — сказала она, когда Алёна спросила. — Завтра. На свету. Сегодня не могу. Сил нет.

— Почему вы не открыли его раньше? — тихо спросила Алёна.

Свекровь долго молчала.

— Он прислал его в посылке. С книгой немецкой — для меня, про пчёл, у меня в Сосновке пасека. В начале октября. Я книгу вынула, а письмо — видишь, что написано? — Она провела пальцем по надписи. — Я его в шкатулку положила. На самое дно. Думала: не умрёт он. Не положено сыну раньше матери. А как пришла весть… — Голос у неё сорвался. — Мне управляющий сказал утром, а я и слегла. Три недели встать не могла. А как поднялась — в тот же час в возок, и сюда. Не до шкатулки было. Забыла. Забыла я про него, дочка. Совсем.

Алёна положила руку ей на плечо. Ираида Степановна не отстранилась.

Колокольчик над дверью звякнул.

Евграф Лукич Сысоев вошёл в лавку, снял бобровую шапку и стряхнул с неё снег. Под шапкой блестела лысина. Маленькие глазки, как и в первый раз, обежали лавку — полки, банки, ступки, весы. Задержались на генерале, который сидел на лавке у печки с кружкой сбитня. Купец чуть заметно вздрогнул и поклонился ниже, чем собирался.

— Ваше превосходительство. Сударыня. — Он откашлялся. — Слыхал, слыхал. Весь город слыхал. Медной шпилькой, значит. Ну и ну.

— Добрый вечер, Евграф Лукич, — сказала Алёна. — Вы за деньгами.

— За ними, сударыня. Уговор есть уговор.

Алёна кивнула. Подошла к прилавку, на котором Ираида Степановна заранее разложила всё, что было. Золото — стопками. Серебро — столбиками. Депозитные билеты — пачками, перевязанными бечёвкой. И несколько горстей медяков.

— Две тысячи двести шестьдесят четыре рубля пятнадцать копеек, — сказала Алёна ровным голосом. — Это всё, что у меня есть.

Сысоев посмотрел на деньги. Потом на неё.