Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 22 – Андрей Любимов

— Сударь, сударыня, чем могу служить?

— Нас интересуют особые заказы, выполненные для дома Оболенских в последние месяцы, — сказал князь.

Господин Беккер моргнул.

— Особые… заказы?

— Фарфоровые флаконы. Возможно, кофейные чашки. Может быть, небольшие аптечные сосуды с ручной росписью или семейным знаком.

Немец развёл руками.

— Я простой торговец, ваше сиятельство. У меня много покупателей.

— И очень хорошая память на тех, кто платит наличными и просит без записей, — мягко заметила Елизавета.

Беккер посмотрел на неё уже иначе. Не как на даму, а как на участницу опасного разговора. Он замялся.

— Я не нарушаю приличий дома своих клиентов.

— Мы не просим вас нарушать приличия, — сказал князь. — Мы просим вас не мешать делу о смерти моей тётки.

Последние слова изменили всё. Беккер побледнел едва заметно, но достаточно.

— Прошу за мной, — сказал он тише.

И повёл их не в мастерскую, а в узкую заднюю комнату, где на столе стояли ещё не упакованные сервизы, коробки со стружкой и несколько фарфоровых флаконов разных форм. Здесь пахло пылью, лаком и чем-то тонким, почти цветочным — остатком духов, которыми когда-то наполняли красивые пустоты.

— Для дома Оболенских действительно заказывали партию, — признался он, не глядя в глаза. — Не весь дом. Лично старая княгиня. Небольшие сосуды под настои. И кофейный прибор. Просила, чтобы внутренняя глазурь была особой.

— Особой как? — спросила Елизавета.

— Более плотной. Чтобы состав не вступал в реакцию с обычной поверхностью. Я не химик, сударыня. Мне дали указание, я исполнил.

Она почувствовала, как внутри всё натянулось.

— Кто дал указание?

— Не княгиня. Молодой человек от неё. Приходил дважды. Очень вежливый. Лицо я бы узнал.

— Он из дома? — спросил князь.

— Возможно. Но не лакей. И не управляющий. Скорее… — Беккер запнулся. — Кто-то, кому доверяли.

Елизавета подошла к столу. Среди флаконов стоял один — узкий, белый, с тонкой синей росписью по плечикам и крошечным гербом у основания. Ничего примечательного на первый взгляд. Обычный красивый сосуд для дорогой смеси.

— Можно? — спросила она.

Беккер кивнул.

Флакон оказался лёгким. Она поднесла его к окну, поворачивая так и сяк, чтобы поймать свет на глазури. На внутренней стороне, у самого горлышка, виднелся тончайший желтоватый след — не пыль, не случайная грязь. Что-то засохшее, въевшееся в блеск.

— Вы их мыли? — спросила она.

— Перед выставкой — да. Но этот был возвращён вчера поздно вечером. Я не успел.

Князь шагнул ближе.

— Возвращён кем?

— Женщиной в чёрной вуали.

Тишина, которая после этих слов повисла в комнате, была не пустой, а наполненной совпадениями.

Елизавета подняла глаза на Алексея. Он уже смотрел на неё. Оба подумали об одном и том же.

Та самая женщина у Мойки. Та самая женщина у аптеки.

— Зачем она вернула флакон? — спросил князь.

— Сказала, что в доме больше нет нужды в лишнем сосуде. И просила никому не говорить, что заказ шёл через неё. Я не стал спорить.

— Вы приняли его обратно? — в голосе Алексея прозвучало не раздражение, а почти ледяное недоумение.

— Она платила наличными.

Елизавета уже почти не слушала. Она осторожно поднесла флакон ближе к лицу и вдохнула.

Запах был слабее, чем на ложке у постели княгини, но тот же. Сладковатый. Вкрадчивый. Слишком чужой для обычного аптечного настоя. И внутри этого следа она различила ещё одну ноту — ту самую, едва уловимую, что исходила от открытой банки в аптеке в первую ночь.