Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 3 – Андрей Любимов

И всё же несколько взглядов задержались на ней дольше прочих. Один — женский, колючий, из-под тёмной вуали. Дама стояла поодаль, у саней, слишком прямо для случайной зеваки. Лицо её почти скрывала густая чёрная сетка, но тонкий подбородок и неподвижность фигуры выдавали напряжение. Она не ахала, не крестилась, не шепталась. Только смотрела.

Елизавета встретилась с ней глазами — по крайней мере, ей показалось, что под вуалью на неё смотрят именно глаза, внимательные и холодные. В следующий миг кучер тронул лошадей, сани качнулись, и женщина отвернулась, будто увидела достаточно.

— Кто это? — сорвалось у Елизаветы.

— Кто? — Яков Матвеевич проследил за её взглядом, но сани уже сворачивали за угол. — Полно тут господских экипажей. Не о том вам нынче думать.

Не о том. Да, конечно. О чём же, интересно, ей следовало думать — о том, что она умерла? Или о том, что теперь живёт под чужим именем?

Они двинулись по набережной медленно. Город жил своей зимней вечерней жизнью: скрипел полозьями, дышал угольным дымом, звенел редкими голосами. Снежная крошка летела в лицо, цеплялась за ресницы. Вдали пробили часы. Елизавета шла, стараясь не оступиться и одновременно впитывая каждую деталь с отчаянной жадностью человека, попавшего туда, где не должно быть пути обратно.

Петербург. Не открытка, не музей, не сериал в красивой декорации — живой, холодный, сырой, с затхлым запахом реки и камня. Тяжёлые фасады, чёрные решётки, огни в окнах, редкие вывески с дореформенной орфографией. Чужой город и в то же время мучительно узнаваемый. Ей вдруг пришло в голову, что именно так и должен выглядеть сон, если бы сон был создан не милосердным воображением, а точным, беспощадным умом.

— Осторожнее тут, — сказал Яков Матвеевич, придерживая её под руку на скользком участке. — Вам бы доктора.

Доктора.

От этого слова память снова дёрнулась. Не её собственная — та, другая, непрошеная, принадлежащая Лизе Воронцовой. Мужчина в чёрном пальто, запах камфоры, блеск круглых очков, недовольный голос: «Вы снова переутомились, барышня. Нельзя столько работать одной». Затем — стол, весы, тонкая бумага, коричневые пузырьки. И чужое раздражение, едва сдержанное: нельзя, а кто будет?

Елизавета сбилась с шага.

— Что с вами? — встревожился Лунёв.

— Ничего… просто вспомнилось.

Он заметно обрадовался:

— Вот и ладно. Память вернётся.

Ей хотелось спросить: а если вернётся не только память? Если чужая жизнь начнёт просачиваться в неё по капле, пока от собственной не останется одного имени? Но такой вопрос не задают человеку, который помогает тебе идти по набережной после того, как тебя вытащили из ледяной воды.

— Я… действительно из аптеки? — спросила она вместо этого.

Яков Матвеевич хмыкнул, словно вопрос показался ему странным.

— А то. После смерти Павла Степановича на вас всё и держится. Народ уж привык, что вы за прилавком. Характер у вас, правда… — Он осёкся, глянув на неё. — Был, может, и резковат, но дело вы знали. Это вся округа скажет.

После смерти Павла Степановича. Значит, хозяин умер. Возможно, отец? Дядя? Учитель? Елизавета не стала уточнять. Чем меньше слов, тем меньше шансов выдать себя. Её нынешнее спасение зависело не только от одежды и крыши над головой, но и от умения быстро научиться молчать в нужных местах.