Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 8 – Андрей Любимов

— Вы посылали за мной? — спросила Елизавета.

— Я.

Он подошёл ближе. Никакого траурного театра, никаких лишних слов. Он окинул её взглядом с головы до ног — мокрые волосы, бледность, следы недавней слабости — и слегка нахмурился.

— Мне сказали, вас едва не утопило.

— Меня вытащили из воды.

— И всё же вы пришли.

— Вы прислали человека с пометкой «срочно». Обычно это не располагает к отказу.

Если её ответ и показался дерзким, он этого не показал. Только взгляд его на мгновение стал острее.

— Мою тётку, княгиню Оболенскую, вы знали? — спросил он.

Тётку. Не мать, не жену. Уже полезно.

Елизавета сделала ту крошечную паузу, за которую можно выдать растерянность за последствия перенесённого потрясения.

— Я поставляла ей некоторые средства по рецептам.

— Только по рецептам?

Вопрос был задан слишком быстро.

— Я не имею привычки отпускать препараты иначе.

Лёгкий огонёк мелькнул в его глазах — то ли раздражение, то ли одобрение. Прежде чем он успел продолжить, из соседней комнаты раздался приглушённый вскрик женщины. Пожилая дама у окна всхлипнула громче и отвернулась к платку.

— Доктор считает, что причиной был сердечный приступ, — сказал князь, не сводя с Елизаветы глаз. — Но перед смертью тётка пожелала видеть именно вас. Не успела. Это меня не устраивает.

Елизавета почувствовала, как внутри всё собирается в тугой узел.

— Вы хотите, чтобы я осмотрела её сейчас?

Он чуть заметно помедлил.

— Хочу, чтобы вы сказали мне, замечали ли раньше что-либо странное в её состоянии.

Умный ход. Он не сказал прямо «я подозреваю убийство», но уже выдал, что версия с сердцем не удовлетворяет его самого. Значит, либо был слишком наблюдателен, либо слишком заинтересован.

— Если княгиня мертва, — осторожно сказала Елизавета, — говорить о странностях лучше после осмотра.

Пожилая дама у окна резко подняла голову:

— Это неприлично!

Но князь даже не повернулся к ней.

— Проведите, — велел он слуге, который возник у двери так тихо, будто стоял там давно.

Елизавета прошла в соседнюю комнату одна.

Спальня княгини была велика, но сейчас казалась тесной из-за тяжёлого воздуха. Здесь пахло воском, лавандой, жжёным углём и чем-то ещё — знакомым, опасным, почти приторным. На высокой кровати под белым покрывалом лежала женщина лет шестидесяти. Черты лица у неё были тонкими, сухими, умными; даже смерть не смогла стереть с них привычку распоряжаться людьми и судьбами. Волосы серебрились у висков. На шее темнела нитка жемчуга.

Елизавета подошла ближе.

В такие минуты её прежняя работа возвращалась без остатка: не как место за кассой, не как бесконечные накладные и уставший позвоночник, а как способность видеть. Не просто смотреть — замечать. Сравнивать. Исключать.

На тумбочке у кровати стоял фарфоровый кофейный прибор, крошечная рюмка с остатком прозрачной жидкости и серебряная ложечка. Рядом лежал кружевной платок, смятый так, словно им пытались зажать рот.

Елизавета наклонилась к лицу покойной.

Кожа была бледной, с синеватым оттенком вокруг губ. На губах — едва заметный след буроватого настоя, почти стёртый, если бы не профессиональный взгляд. Ноздри слегка расширены. На пальцах правой руки — напряжение, будто перед смертью княгиня пыталась схватиться за воздух или ткань.

Сердечный приступ? Возможно. Только слишком уж много здесь было мелочей, которые не хотели складываться в естественную картину.