Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 67 – Андрей Любимов

— Вы называете это спокойствием?

— Я называю это порядком.

— Порядком, построенным на яде и подмене младенцев?

— Не будьте театральны. Далеко не все дети выживали бы в тех домах, куда были рождены. А не все жёны заслуживали долгой жизни рядом с мужьями, которые уже сделали выбор.

Елизавета почувствовала, как в ней поднимается не страх, а холодный, чистый гнев. Такой, от которого голос становится тише, а не громче.

— Вы чудовище.

Мария Игнатьевна усмехнулась.

— Нет. Я женщина, которая слишком рано поняла, что мужчины называют чудовищем любой ум, который отказался быть украшением.

— Не прикрывайтесь умом. Вы просто убивали тех, кто мешал.

— А вы? — мягко спросила Мария Игнатьевна. — Вы ведь даже не та, за кого вас принимают.

Елизавета замерла.

Мария Игнатьевна сделала ещё один шаг. Совсем маленький. Но этого хватило.

— Вы ходите, говорите, думаете иначе, — сказала она почти ласково. — Я сначала решила, что ледяная вода отбила Лизе память. Потом — что страх очистил её от жадности. Но нет. Вы смотрите на вещи как человек, который никогда не жил среди нас. И всё же слишком хорошо понимаете смерть. Кто вы такая, сударыня?

За стеклом оранжереи шёл снег. Белый, тихий, равнодушный. Елизавета слышала собственное сердце слишком отчётливо.

— Достаточно та, кто вас остановит, — сказала она.

Мария Игнатьевна улыбнулась — не губами, а глазами.

— Вот видите. Даже отвечаете не как Лиза Воронцова.

И в эту секунду Елизавета поняла главное: организатор не просто вычислил её как угрозу. Он уже знает, что она чужая в этом теле. Не мистику, не истину до конца — но достаточно, чтобы считать её чем-то, что не укладывается в старую схему и потому должно быть уничтожено быстрее всех остальных.

После разговора в оранжерее Елизавета не сразу вернулась к Алексею.

Несколько минут она стояла в пустом коридоре между двумя высокими окнами, глядя, как снег медленно ложится на чёрные прутья ограды. В доме было тихо, но это уже не была тишина скорби. Скорее — та настороженная пауза, которая наступает перед тем, как рухнет долго удерживаемая ложь.

Мария Игнатьевна не отрицала. Не оправдывалась. Не умоляла. В этом было что-то особенно отвратительное: она говорила о смертях так, как другой человек говорит о счётах, обременительных родственниках или о перестановке мебели. Не потому, что наслаждалась жестокостью. А потому, что много лет подряд объясняла её себе необходимостью, а потом и вовсе перестала нуждаться в объяснениях.

Елизавета закрыла глаза лишь на одно мгновение.

Теперь ей нужно было не понять, а доказать. Не внутренне, а так, чтобы уже никто в этом доме, в полиции, в городе не смог развернуть истину обратно и снова назвать её слухом, истерикой или семейным недоразумением.

Когда она вошла в комнату Алексея, он уже не спал.

Бледный, с упрямо сжатым ртом, он сидел на постели, опираясь на подушки, и именно этим видом так живо напомнил ей первые часы их знакомства, что на миг захотелось рассмеяться от бессилия. Даже раненый, он умудрялся выглядеть человеком, который намерен не болеть, а спорить с обстоятельствами до победы.

— Я бы сказала, что вам нельзя вставать, — произнесла Елизавета, закрывая за собой дверь. — Но, вижу, вы решили не дожидаться моей вежливости.