Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 65 – Андрей Любимов

— Каким образом?

— Через связи. Через врачей, которым она покровительствовала. Через людей в Литейном клубе. Через старые родственные линии, где нужно было подтолкнуть одно наследование и обрубить другое. А позже — через аптеку Воронцовых, когда Павел Степанович уже был болен, а Лиза стала видеть больше, чем следовало.

— Павел Степанович участвовал?

Астахов закрыл глаза на секунду.

— В старых записях — возможно, невольно. Он вёл некоторые составы как особые частные средства, не всегда задавая лишние вопросы тем, кто платил. Но он не был архитектором. Скорее человеком, которого использовали, пока он не начал догадываться. После его смерти книга перешла к Лизе.

— И Лиза поняла, что у неё в руках?

— Не сразу. Сначала — только деньги. Потом — механизм. Потом — цену собственной жизни.

Елизавета опустила взгляд на книгу. Внутри всё медленно, страшно становилось на место. Мария Игнатьевна, её страх при виде тайника. Её настороженность к аптекарше. Вежливая ненависть. Способность существовать в трауре так, будто и скорбь — всего лишь маска для управления комнатой. Да, это было похоже.

Но оставался ещё один вопрос.

— Почему княгиня жила так долго? — спросила Елизавета. — Если Мария управляла этим годами, почему не убрала сестру раньше?

— Потому что пока княгиня не видела систему целиком, она была полезнее живой. Её подпись, её имя, её дом прикрывали многое. Но когда она начала собирать бумаги и готовить новое завещание, всё изменилось. Она могла не только лишить кого-то денег. Она могла отдать следствию уже связанный узор.

— А Алексей?

— Алексей был опасен иначе. Он не любил семейные салоны, зато умел задавать вопросы, когда что-то не сходилось. Мария надеялась сначала использовать его против Дмитрия. Потом — Дмитрия против него. Классическая игра, пока жива хозяйка дома. Но княгиня сорвала темп.

— Дмитрий знал?

— О многом — нет. О чём-то — догадывался. Он не организатор. Слишком слаб. Слишком раздражителен. Слишком жаден до немедленного результата. Таких используют, а не ставят во главе.

Это звучало правдоподобно. И именно поэтому было так мерзко.

Елизавета закрыла книгу и положила ладонь на переплёт.

— Почему вы говорите мне это сейчас? — спросила она. — Почему не князю? Не полиции? Не Корсакову?

Астахов посмотрел на неё очень внимательно. Слишком внимательно.

— Потому что князь сейчас ранен и в бешенстве. Полиция поймёт только половину и потеряет вторую в бумагах. А Корсаков умеет видеть смерть, но не умеет видеть дома. Вы же… — он замолчал.

— Что — я?

— Вы не Лиза, — сказал он.

Воздух в кабинете как будто остановился.

Елизавета не двинулась. Ни пальцем. Только внутри что-то резко, сухо стянулось.

— Осторожнее, — сказала она очень тихо.

— Я старый поверенный, сударыня. Осторожность — моя профессия. И именно поэтому я говорю не то, что удобно, а то, что вижу. Лиза Воронцова была умна, резка, корыстна и напугана. Вы — умны, резки и напуганы иначе. У вас другая логика речи. Другое молчание. Другое отношение к боли и к деньгам. Вы вошли в этот дом как человек, который никогда не жил здесь, и всё же начали сразу раскладывать чужие смерти по правилам, которых Лиза не знала бы так.

— Вы слишком много себе позволяете.

— Нет. Я слишком поздно начал говорить правду.