Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 62 – Андрей Любимов

Даже сейчас.

— К чёрту флакон, — ответила Елизавета.

— Нет. К чёрту не его.

Она поняла. Женщина в вуали.

Подняла голову.

Та уже исчезла.

Офицера, бросившегося с ножом, держали двое мужчин у стены. Он вырывался, хрипел что-то невнятное, но Елизавете было не до него. Всё, что раньше было абстрактной опасной близостью, вдруг стало ужасающе простым: если Алексей сейчас потеряет слишком много крови, если нож задел глубже, если промедлить ещё немного — никакая интрига, никакая чёрная книга, никакая Лиза Воронцова уже не будут иметь значения.

Эта мысль ударила её сильнее, чем сам вид крови.

И именно в эту секунду, прижимая ладонь к его боку, чувствуя, как под пальцами ещё держится его жизнь, Елизавета впервые поняла с абсолютной, пугающей ясностью: она боится потерять его не как союзника.

По-настоящему.

Кровь на его рубашке Елизавета увидела раньше, чем позволила себе испуг.

В комнате, куда Алексея перенесли после траурного приёма, было жарко натоплено и слишком тихо для дома, где час назад кричали дамы, звенели чашки и шептались о покойной княгине. Теперь особняк словно сам устыдился своего светского безобразия и присмирел. За дверями ходили быстро и бесшумно, слуги говорили шёпотом, а где-то внизу, в далёкой зале, всё ещё пахло воском и остывающим чаем.

Елизавета стояла у кровати и держала край чистой ткани, пока Корсаков, вызванный из больницы среди ночи, осторожно осматривал рану. Молодой судебный медик устал не меньше их, но руки у него были спокойные, точные, не допускающие суеты.

— Повезло, — сказал он наконец, отступая на полшага. — Если подобное слово здесь уместно. Удар пришёлся скользяще. Глубоко не вошло. Потеря крови неприятная, но не смертельная. При условии, что больной не станет изображать из себя героя раньше срока.

— Поздно, — хрипло отозвался Алексей, не открывая глаз.

Корсаков бросил на него такой взгляд, каким обычно награждают пациентов, которые мешают врачу одним фактом существования.

— Значит, запрём вас для надёжности.

Елизавета впервые за последние часы почти улыбнулась. Почти — и тут же почувствовала, насколько в ней всё ещё дрожит то страшное мгновение в зале: нож, кровь, чужая бледность, внезапная простота мысли, что она может его потерять. Не как фигуру в расследовании. Не как удобного союзника. Гораздо хуже.

Корсаков перевязал рану, дал короткие указания слуге и вышел, пообещав вернуться утром. Когда дверь за ним закрылась, в комнате остались только они вдвоём — и ночь, слишком густая, чтобы делать вид, будто ничего не изменилось.

Алексей лежал поверх подушек, бледный, утомлённый, но уже не опасно. Лоб чуть влажный. Волосы потемнели у висков. В спокойствии его лица впервые проступила усталость не человека власти, а просто мужчины, которому больно и который слишком упрям, чтобы это признать.

— Не смотрите так, — сказал он, не открывая глаз.

— Как?

— Будто собираетесь решить за меня, жить мне или нет.

— Не преувеличивайте. Я уже решила. Жить.

Он всё-таки открыл глаза. Медленно. И посмотрел на неё так, будто хотел запомнить не остроумие, а сам факт, что она ещё здесь.

— Вы испугались, — сказал он тихо.

Елизавета отвернулась к столу, на котором лежали перчатки, пустой стакан и принесённый из аптеки фарфоровый флакон.