Книга Там, где крадут сердца, страница 11 – Андреа Имз

Волшебник швырнул покупку на сиденье и обернулся – всего один раз, окинув пристальным взглядом серо-голубых глаз всю нашу толпу. Люди стали топтаться на месте, смотреть по сторонам.

А потом волшебник взглянул на меня.

Я поняла, что никто еще не смотрел на меня, не смотрел по-настоящему. Наверное, подумала я, это потому, что люди наперед видели историю моей жизни, прямую, как ухабистый проселок, – именно так я сама видела свою жизнь. Ни мужа, ни детей. И не стоит надеяться, что какой-нибудь ухажер прижмет меня к стене и задерет юбки.

Будь я старухой, чей брачный возраст остался далеко позади, мне было бы проще; но если ты девушка, вокруг которой должны увиваться парни с цветочками и прочей чепухой, – о, это совсем другое.

Но волшебник смотрел на меня. Так, что потребовалось бы новое слово для «смотреть». Не просто взгляд, брошенный в том или ином направлении.

Я могла бы сказать, что в тот момент для меня не существовало никого, кроме нас с ним, могла бы сказать, что звуки утихли, что его взгляд ощущался как нечто реальное и острое, пронзающее насквозь. Все эти слова были бы верными, но не в том смысле, в каком их используют влюбленные.

Когда-то мне в ногу воткнулся огромный шип якорца – эти цветы росли у колодца; шип прошел между двумя косточками и проткнул ногу насквозь; белое острие порозовело от моей крови. На долю секунды, до боли, когда шип проделывал свой путь через мою плоть, мне стало горячо, остро и почти хорошо. Вот что я почувствовала в ту минуту, ощутив на себе взгляд волшебника, почувствовала всем телом, с ног до головы; самые потаенные места моего тела свело тянущей судорогой.

Я отчетливо увидела его лицо – крупный нос-клюв, рот, уголки которого тянулись кверху, раскидистые черные брови, серо-голубые глаза под ними, и кудри, которые то и дело надо было отбрасывать с лица, чтобы открыть резко очерченный подбородок, и длинная шея, белая и гладкая – как у зайцев, которых резал и потрошил в лесу Па.

Когда волшебник скрылся в карете, мне показалось, что из меня выдергивают кишки, как во время месячных кровотечений. Я попыталась устоять на ногах, но шлепнулась на задницу, прямо в лужу, юбки раскинулись вокруг меня огромной уродливой кувшинкой, в центре которой сидела я – лягушка-квакушка.

— Фосс, ты хорошо себя чувствуешь?

Чьи-то руки подняли меня, отряхнули, но платье было уже не спасти. Я что-то пробормотала, растолкала народ и вернулась в лавку.

— Что с тобой стряслось? – спросил Па.

— Упала.

— Иди приведи себя в порядок.

Па спасло от заушины (за то, что указал на очевидное) только то, что меня все еще шатало после Взгляда волшебника.

— Головой ударилась? – спросил Па.

У меня, наверное, был обморочный вид.

— Может быть, – сказала я. – Наверное, мне лучше прилечь.

Па фыркнул в усы, но что ему оставалось, кроме как сказать «ладно»?

Когда я тащилась вверх по лестнице, он крикнул мне в спину:

— Надо же – волшебник! Кто бы мог подумать?

Я лежала в кровати, и тело у меня гудело и спорило, словно улей, полный пчел. Карета укатила. Я слышала, как она громыхает и постукивает, и мне казалось, что какую-то часть меня волочет за каретой, как на веревке.

Неужели так чувствовали себя мужчины, когда приезжали волшебницы? Может, я поспешила, сведя все их чувства к бугру на ширинке и воспоминаниям о хорошеньком личике, после которых несчастным приходилось вступать в сражение с собой под одеялом?