Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 123 – Ри Даль

— Этого недостаточно. Я тебя слишком хорошо узнал за это время, чтобы поверить, будто ты разлюбила человека только потому, что тебя выдали замуж за другого. Ты не такая. У тебя должна быть какая-нибудь иная, своя собственная причина.

И вот тут он, сам того не зная, попал ровно туда, куда не следовало попадать ни одному человеку, который не хотел увидеть меня плачущей.

Я тоже не сразу поняла, что произошло у меня внутри. Это чувство пришло не как удар — оно пришло как сквозняк, отворивший в моей памяти давно прикрытую дверь. И за этой дверью обнаружилось то, о чём я столько лет старательно не думала, потому что думать было больно.

Мой муж. Первый и единственный в моей прошлой жизни. Тот, ради которого я когда-то бросилась под обрушивающуюся крышу и заплатила за это десятью годами неподвижности. Тот, что через год пришёл ко мне в палату и сказал, отводя глаза, что не справляется. Что не может ради меня прожить остаток своих дней между кроватью, утками и больничным запахом. Что он молодой, что ему хочется детей, что ему хочется женщину, с которой он будет счастлив. И ушёл.

Десять лет. Я лежала одна десять лет.

И всё это десятилетие я делала вид, что не вспоминаю. И, в общем, у меня получалось.

— Он… — я попыталась выговорить, и голос у меня неожиданно сел. — Он… отказался быть рядом тогда, когда мне это было нужно больше всего. Я думала, что мы… — я попробовала улыбнуться, но улыбка получилась вялой, — что мы из тех, кто вместе до конца. А оказалось, что мы из тех, кто вместе ровно до тех пор, пока всё хорошо. Понимаешь?

Хальдрим долго молчал. Потом — медленно, с какой-то даже стариковской осторожностью — сказал:

— Понимаю.

Он не стал расспрашивать. Я была ему за это благодарна.

— Это было давно, — добавила я и сама услышала, до чего бледно прозвучало это «давно» в моих устах.

Хальдрим чуть сощурился.

— Давно? — переспросил он. — Гайлина Беловеж, насколько мне известно, ттебе девятнадцать лет. Сколько тебе было, когда было это «давно»?

Я тут же спохватилась. Он, конечно же, был прав — для девятнадцатилетней Гайлины никакого «давно» не существовало в природе. Но мне нужно было что-то быстро ответить, и я ответила первое, что пришло в голову:

— Понимаешь, Хальдрим… — я подняла на него глаза, — для меня всё, что было до того, как я очнулась здесь, в Нордхальме, кажется чем-то невероятно далёким. Будто это случилось не несколько недель назад, а в какой-то совсем другой жизни. Между той, прежней моей жизнью, и этой — пролегла как будто целая пропасть, и я никак не могу её перешагнуть назад, даже если бы захотела. Это трудно объяснить. Но всё, что было до тебя, — там. А всё, что после, — здесь. И между этим — нет ничего.

Я говорила и сама удивлялась, как ровно у меня выходят слова и до чего они правдивы.

Хальдрим посмотрел на меня. И почему-то кивнул.

— И не надо объяснять, — сказал он негромко. — Я понимаю.

— Правда понимаешь?

— Правда, — он отвёл глаза от моего лица к огню. — Знаешь, Гайлина, у меня то же самое. С тех пор, как ты появилась в этом доме, — мне всё чаще кажется, что я живу какую-то совсем другую жизнь. И что в ту, прежнюю мою жизнь, мне в общем-то и не очень-то хочется возвращаться. Хотя, видят боги, я долго уговаривал себя, что хочу. Но это было неправдой. Просто я был слеп. И наконец прозрел.