Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 155 – Ри Даль

Хальдрим бережно опустил меня на высокую кровать. Встал на одно колено у её края, провёл ладонью по моей щеке — медленно, почти не дотрагиваясь, словно проверяя, не привиделось ли ему. И только потом — когда увидел, что я не отшатнулась, что я смотрю на него нежно и доверчиво, — наклонился и снова нашёл мои губы.

Он был нежен.

Я не знаю, как описать это иначе. Я знала за месяцы нашей с ним общей жизни много разных Хальдримов: яростного Хальдрима, который прижимал меня к стене так, что у меня темнело в глазах; ледяного Хальдрима, который смотрел сквозь меня, как сквозь пустое место; пьяного Хальдрима, который шептал мне на ухо на празднестве «я больше не могу ждать»; беспомощного Хальдрима, у которого только что умер отец. Но я никогда раньше не знала вот этого Хальдрима — нежного, внимательного к каждой моей реакции. Он не торопился, словно у нас впереди вся ночь и весь этот мир и ещё, может быть, две другие жизни в придачу. Каждое его движение было — не движение мужчины, который заявляет своё право на собственность, а движение мужа, который боготворит свою жену.

Он целовал меня в губы, в подбородок, в ямочку у горла, в плечо, с которого уже соскользнула моя одежда. Я отвечала ему так — отвечала ладонями и всем телом, закрывала и снова открывала глаза. Где-то на десятом, может, двадцатом ударе сердца я обнаружила, что между нами уже нет одежды. У меня в этом не оказалось никакой стеснительности — той самой стеснительности, какой, как я раньше думала, у меня в эту первую ночь обязательно должно было быть с лихвой.

Хальдрим ни разу не сделал ни одного движения, которое могло бы напомнить мне о чём-то страшном из нашего общего прошлого. Хальдрим наклонился к моему уху и тихо сказал:

— Я здесь. Я никуда не денусь. Если ты скажешь стоп — я остановлюсь.

Однако моё «стоп» так и не понадобилось — потому что после этого его шёпота у меня внутри окончательно растаяли последние проблески страха.

Хальдрим оказался искусен. Не той грубой, северной, мужской искусностью, какой я в нём подозревала, — а другой, которой я от него совсем не ждала. Он знал, где дотронуться, чтобы у меня перехватило дыхание. Знал, когда замедлиться. Знал, как поймать тот самый, ускользающий, едва уловимый взмах моих ресниц, который должен был ему сказать, что я готова на большее.

И я отдалась ему полностью.

Отдалась не телом одним, а всем тем, что у меня в обеих моих жизнях оставалось неотданным. И в какой-то миг, в самой сердцевине нашей с ним близости, я поняла, что у меня по щекам в эту секунду текут слёзы. И я подумала, что на самом деле эти слёзы той женщины, которая когда-то, в другой жизни, лежала десять лет неподвижно и думала, что у неё в её больше ничего такого не случится хорошего.

Хальдрим заметил, что я плачу. Наклонился к моему виску и, не размыкая объятий, поцеловал каждую дорожку — одну, другую. И ничего не спросил. Он, кажется, и сам в эту секунду понимал больше, чем мне нужно было ему объяснять.

Когда всё закончилось, мы долго лежали в тишине. Снаружи, не торопясь, шёл снег; внутри был тёплый ровный свет от малого светильника, и от очага в углу, у которого тяжело дышал во сне белый волк, и от наших с ним двух дыханий, которые медленно успокаивались под одним покрывалом. Я лежала на его плече — Хальдрим обнимал меня одной рукой.