Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 83 – Ри Даль

— Да, — ответил он, не отводя от меня глаз. — Боги не ошиблись, выбрав её для меня.

Я стояла, тяжело дыша, с окровавленным мечом в руках, и не знала, что ответить. Сердце всё ещё колотилось, как безумное.

Но в этот момент откуда-то с улицы донёсся отчаянный детский крик:

— Отец!!! Нет!

А следом — полный ужаса голос Рагнильды:

— Фрейвид!.. О, боги! Фрейвид!..

Я вырвалась из пристройки в стылую ночь — и на миг забыла, как дышать.

Посёлок, ещё несколько часов назад утопавший в смехе, песнях и медовом духе праздничных рогов, лежал передо мной разворошённой, изуродованной утробой. Снег, ещё днём белый и нарядный, словно вышитое узором полотно, теперь чернел проталинами крови и пеплом разбросанных костров. Длинный дом дымился — с одного боку обвалилась крыша, через прогорелые балки сочился рыжий, нездоровый свет. Где-то с глухим треском падали стропила. Тут и там, прямо в снегу, валялись тела — и нордары, и чужаки в тёмных плащах с медными пряжками, и обронённые рога, из которых ещё медленно вытекал недопитый эль, смешиваясь с кровью.

«Это не люди сделали, — мелькнуло у меня в голове. — Это не могли сделать люди. В главный праздник, в священный вечер, когда нордары снимают с себя оружие, чтобы пировать, как братья... Только демоны способны на такое. Только нелюди».

Но это были люди. Я уже видела их лица — тех, что лежали в снегу с открытыми ртами, точно так и не успев толком осознать, ради чего пришли. Огненные, рыжие гривы, спутанные кровью. Смуглая, обветренная кожа. Медные обручи на запястьях. Сомнений не было. Халийцы. Те самые южане. Их было немного. По всему видать — горстка, дюжина-две, не больше. И их всех перебили. Но эта горстка успела превратить целое селение в скотобойню.

В священный для нордаров вечер.

Впереди толпа сбилась гудящим, тёмным сгустком тел и факелов. Оттуда, из самого нутра этого сгустка, доносились отчаянные голоса — низкий, надломленный женский плач Рагнильды и тонкий, захлёбывающийся в собственных слезах детский крик.

Хальдрим обогнал меня в три шага. Он шёл сквозь толпу так, словно её не было вовсе: одно движение плеча — и крепкие, бывалые мужики расступались, как трава перед лезвием. Лицо его — белое от золы и тёмное от крови вперемешку — застыло в выражении, какого я ещё не видела. Не ярость. Не та его ледяная, привычная злость. Что-то другое — глубокое, почти детское, чего не должно быть у конунга на людях. Страх. Сын, который сейчас может потерять отца.

Я бежала за ним. Меня тоже не пускали — кто-то схватил за плечо, кто-то ругнулся, чужая рука попыталась оттолкнуть, но я уже не помнила себя.

— Пустите! — голос вырвался. — Пустите меня! Пропустите, я сказала!

Я расталкивала их локтями, плечом, всей своей небольшой ставшей вдруг злой и упрямой тяжестью, и они расступались — не столько от моей силы, сколько от того, что наконец узнавали в этой растрёпанной, забрызганной кровью женщине арвслин.

И вот я прорвалась.

Фрейвид лежал на руках у Рагнильды прямо на снегу — большой, тяжёлый, и от этого, наверное, ещё более жалкий. Голова его покоилась у неё на коленях. Рагнильда гладила его по щеке снова и снова, точно так можно отсрочить саму смерть, которая уже подбиралась к Фрйвиду. Улаф цеплялся за отцовский рукав обеими ручонками и захлёбывался рыданиями.