Книга Брошенная жена правителя Севера, страница 91 – Ри Даль

«Что мне делать? — пронеслось у меня в голове. — Что мне сейчас делать?»

В моей прошлой жизни я несколько раз бывала рядом с умирающими. Я знала эту минуту. Знала, что когда уходящий начинает видеть давно умерших, говорить с ними, тянуться к ним — это значит, осталось совсем мало. Иногда минута. Иногда десять. Но не больше. Никогда не больше.

Фрейвиду оставались минуты.

И я поняла — отчётливо, страшно, ясно — что у меня сейчас нет ни одного хорошего выхода. Можно отстраниться, отвести его руку, сказать: «Фрейвид, я не она». Сказать честно и правильно — и оборвать его последнее счастье, последнюю иллюзию, последнюю встречу с той, которую он любил всю жизнь. И заставить его умирать в одиночестве, в недоумении, в ужасе. А можно…

Я тяжело сглотнула.

Можно дать старику умереть так, как он хочет. Подарить ему эти несколько минут. Это всё, что он за всю жизнь получил, и это единственное, что у него ещё осталось.

Я медленно, осторожно подняла руку. Накрыла его ладонь у себя на щеке — своей. И тихо, мягко погладила его по тыльной стороне пальцев. А потом наклонилась к нему и провела пальцами по волосам — седым, влажным от пота, прилипшим ко лбу.

— Всё хорошо, Фрейвид. Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой.

Он сразу затих. Я почувствовала, как из его тела ушло какое-то страшное напряжение, которое до этого мгновения держало его на этой стороне. Глаза у него заблестели.

— Ты пришла…

— Пришла. Конечно, пришла, — я гладила его по волосам, и слёзы катились у меня по щекам сами, я их не удерживала. — Я с тобой. Теперь мы всегда будем вместе. Слышишь? Всегда.

— Всегда… — повторил он, как ребёнок.

Я наклонилась ещё ниже и поцеловала его в лоб.

Один раз. Так, как женщина целует мужчину, которого любила всю жизнь и наконец нашла. Не знаю, откуда я это умение взяла. Может быть, оно осталось от Астрильды и передалось Гайлине, от какой-то общей родовой памяти, которую невозможно объяснить.

— Любимая… — донеслось едва слышно на выдохе.

И всё.

Я подняла голову. Посмотрела ему в лицо.

В широко открытых глазах Фрейвида Стормольфа уже не было его самого. Зрачки замерли — большие, чёрные, неподвижные. Лицо ещё хранило что-то от той блаженной улыбки, которая только что на нём была, и от этого было совсем невыносимо.

Конунг Нордхальма был мёртв.

Я инстинктивно протянула руку к его шее, где должна была биться жила. Не нащупала. Подняла два пальца к его ноздрям. Ничего. Только тепло его тела — пока ещё тепло — под моей ладонью.

Сзади меня раздался звук, которого я никогда не забуду. Низкий, нечеловеческий, идущий откуда-то из самой утробы: Рагнильда закричала.

Не зарыдала. Не заплакала. А завыла. Так воют звери. Так воет волчица над мёртвым детёнышем. Так воет женщина, у которой только что отрезали половину жизни тупым ножом, и она это видела, и не могла этому помешать, и теперь стоит и смотрит на отрезанный кусок самой себя на полу.

Хальдрим всё ещё держал её. Но Рагнильда внезапно с такой силой рванулась из его хватки, что он не удержал. Я думала, она бросится к мужу. Нет. Она оттолкнула от себя Хальдрима и кинулась прочь. Дверь хлопнула. Её вой донёсся уже снаружи, а затем и стих окончательно.

Стало очень тихо. Так тихо, что я слышала своё дыхание. И дыхание Хальдрима у меня за спиной.