Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 119 – Владимир Короткевич

— Что, нервы?

— А с чем же это еще к вам ходят?

— Ну-ка… Что ж… Заходите вот хоть и сейчас. Зачем зря время терять? Послушаем, посмотрим.

…Я не бывал прежде в его квартире и был действительно удивлен. Здесь, кажется, все было рассчитано не на то, чтобы успокоить человека, а, наоборот, взвинтить его нервы до предела. Спокойный тут начал бы дергаться в пляске Святого Витта или выть нараспев, как волк в стае, а нервный вышел бы психом. Не помогала даже обычная мебель, все эти тахты и столы, кресла и серванты, гравюры и телевизор.

Так как игрушками были масайские копье и щит. Так как стены почти сплошь укрывали чукотские и тунгусские шаманские маски, монгольские маски для «цама», от одного взгляда на которые поседеешь, и тибетские ритуальные маски, настолько жуткие, что, неожиданно встретив в темном коридоре человека с таким лицом, – онемел бы до самой кончины. Стояли тут чудовищные бенинские божки и китайские боги с выражением безумной жестокости и злобы на лицах. Висели щиты из Квинсленда и острова Сандей, австралийские травяные браслеты, фетиши африканских жрецов, зловещие наряды участников мужских союзов Новой Гвинеи.

Омерзительные ритуальные маски с Соломоновых островов (черный ящер, надевший древнегреческий шлем), калебасы для извести, тупозлобные божки с островов Адмиралтейства, кинжалы из раковин и костей казуара, циновки и полотнища тапы, индийские анки и яванские крисы.

И повсюду морды, оскаленные, пучеглазые, клыкастые.

— Не страшно вам тут?

— На работе иногда бывает страшнее, – немного желчно и ехидно сказал он, обводя умными глазами свою коллекцию. – А это? Это все мои скитания. За каждой вещью – история, случай, ужас или смех. И потому они мне – не вещи. Они – куски жизни.

Мы прошли в маленький игрушечный кабинетик, выкрашенный в серо-голубой цвет и, ясно же, без всяких масок.

— Ну, рассказывайте.

И я начал рассказывать. Вообще обо всем этом уголке, словно еще с самой войны зараженном каким‐то вирусом неизвестного бешенства, о странностях многих его обитателей, о неестественном, ледяном веянии давно минувшей войны на некоторых жителей, о безумии Лопотухи и о своих ночных кошмарах.

Он становился все серьезнее и серьезнее, явно мрачнел:

— Не могу понять ваших симптомов. Напоминает средневековую белорусскую пану, бред наяву. Но не то. И еще нечто подобное мне довелось видеть в тридцать пятом году в северо-западной Индии. Вы, конечно, слыхали о полюсах земли: и географических, и магнитных, полюсах холода и тепла. А вот о полюсе биологической недоступности, пожалуй, не слыхали?

— Нет.

— И мало кто из цивилизованных людей слыхал. Считанные единицы. Кроме окрестных жителей.

— А что это такое?

— А это огромный кусок пространства, скалы да непроходимый тропический лес по берегам реки Нарбада. Джунгли – это стриженый английский газон по сравнению с тем зеленым адом. С начала истории гомо сапиенс туда ни разу не ступила человеческая нога. Представьте, со времен австралопитека!

— Как это? Почему?

— Там, как говорят, с начала дней величайшая на земле, на многие десятки километров вдоль и поперек, колония диких пчел. Пчелиный мегалополис, едва ли, скажем, не как тот, что от Нью-Йорка до Вашингтона. И пчелы там какой‐то особенной расы. Тучи, тьма несметная полчищ, легионы. Даже слишком. Ведь укус одной пчелы очень болезнен, рана иногда не заживает неделями; пятóк укусит – паралич, бывает временный, а бывает, и нет. А если уж укусит большее количество – конец неминуем.