Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 197 – Владимир Короткевич

— Бросьте, Хилинский. Вы и сами видели военных, которые клали в портки хуже иного штатского. Да у врача и не было страха. Просто не хотел жить.

Я начал словно догадываться и становиться зрячим.

— Я, кажется, понимаю ход ваших мыслей. Скажите, и была бы ему?..

— Не знаю. О смерти Марьяна он не знал, о «подвигах» тех мерзавцев – тоже. Может, и не была бы.

— Ясно, – сказал я. – И он, однако, заслужил забвение. Так как зачем ему уже было жить? Да еще за решеткой… Много… Он заслужил.

Хилинский молча протянул мне сигареты.

— Свои, – сказал я.

Достал новую пачку, разорвал ее зубами. Хилинский наблюдал за мной.

— Что, крушение привычек старого кавалера?

— Да. Если уж крушение всего «подъезда кавалеров», то чем я лучше? Ростик женился.

— Да и еще кое-кто, – улыбнулся он.

— Квартира Лыгановского пустует. Со временем кто‐то вселится. Ведь наверняка тоже женатый. Будет и у нас на лестнице поначалу визг, а потом и заревут, как сирены.

— Ах, черт, – Хилинский вдруг стукнул кулаком по столешнице. – Подлец, дурак несчастный. Ты был прав: какой материал пропал… Умный, образованный, бывалый, остроумный, талантливый, как черт. Знаешь, какой врач? Коллеги говорили – царь и Бог. Одним знанием психики человечьей делал больше, чем другие разными там резерпинами и серпазилами. И так не смочь, так паршиво распорядиться собственной жизнью! Нужны ему были эти истлевшие реликвии, давно уничтоженная слава рода. Такой врач, такой человековед! Мало ему было этого для самоуважения… С отребьем связался, с отбросами, с подонками. И сам стал подонком. У-у, осел!

Выпили еще немного. И я с удивлением увидел, что мой «несокрушимый» сосед немного захмелел.

Смотрел на портрет в овальной раме. Никогда я не видел такого значительного лица. И такого прекрасного одновременно.

И у Адама вдруг так изменилось лицо, так задрожали губы, что я не удивился бы, если бы он впервые на моих глазах заплакал.

— Возмездие все‐таки есть, – глухо сказал он. – Есть. За каждую каплю крови, за каждую слезу. Не теперь, так завтра. Не самому, так потомкам. Их суд, или суд совести, – возмездие есть. Оно не спит. И записывает в книгу судеб, и обрушивается на голову преступников или их детей опустошением, бедой, войной. И никому не убежать. И я уверен, и это дает мне силу жить – отрыгнется оно и тем, кто ее убил. Страшно отрыгнется. И только это дает мне силу жить: мысль, что я, насколько сил моих слабых хватит, помогу предотвратить это в будущем. И только это… силу жить.

Нервно затянулся.

— Ты не спеши, если задумаешь рассказать обо всем этом. Ты немного подожди.

— Я подожду. Может, и несколько лет.

Раздался стук в стенку. Из соседней квартиры. Моей. Жена звала нас пить чай.

— Ну а ты что надумал? – спросил, закрыв глаза, Хилинский. – Какие выводы на жизнь сделал? Все‐таки, что ни говори, события с тобой произошли не на каждый день.

— Не знаю, – сказал я. – Знаю только одно. Постараюсь прожить жизнь, остаток ее, сполна. Как в эти дни. Отдать себя полностью братьям. И тогда я пойду на встречу с Богом, если он у меня есть, своими ногами и не сворачивая. Не ползком. Не сгибая даже колен. И не буду умолять его, как не умолял никого при жизни. И я скажу открыто: «Я отработал сполна и по своей охоте эту каторгу на земле. Я сделал даже больше того, что мог. И не ради себя, а ради них, ради этого океана, народа моего. И теперь я пришел к тебе не просить о вознаграждении. Дай то, что мне принадлежит по труду моему, если ты есть. А если нет – я не буду искать награды за дела свои. Нигде».

— Аминь, – сказал Адам.

Мигали за открытым окном бесконечные огни.

О жизнь!

Конец.