Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 191 – Владимир Короткевич

— А я не испугался. И поэтому ваши бандюги меня решили напугать… И вплоть до смерти.

— Единственное, чего мы недооценили, – вашу волю. И еще то, что ведомство пана Щуки заинтересовалось этим, хотя что ему было в документах трехсотлетней давности.

— Мы и не интересовались, – проворчал Щука. – Слишком долго не интересовались. Преступно долго, не побоюсь сказать, не интересовались. Потому это и привело к таким событиям.

— А это не входило в компетенцию ваших. Что, может, их задача помогать историкам и литературоведам? Помогать пану К. в поисках автора «Энеиды» ^[214]? Или пани С. в поисках старых Ольшан?

— О ней не смейте говорить, – сказал я.

— А-а… ну, дай Бог. Но помогать им всем – не слишком ли жирно будет?

— Напрасно не помогали, – сказал Щука. – Взаимный опыт мог бы пригодиться.

Казалось, перед нами сидел не человек, ожидающий ареста, и не те, которые приперли его к стенке, а просто шла милая беседа на интересующую всех тему.

— Кстати, не выпить ли нам коньяка? – поднялся Ольшанский.

Мы переглянулись. Это было уж слишком. Но с другой стороны…

— В качестве награды за то, что я проиграл и, как видите, мужественно проиграл. Не ломаюсь. Словоохотлив.

Он принес из серванта неначатую бутылку «Двина».

— А что? – вдруг уступил своей злобе я. – Можно. Надеюсь, он не держит в буфете десять неначатых бутылок с отравой.

— Можно, – сказал и Хилинский.

— Я не отравляю вино.

— А сигареты? – спросил я.

— Припомните, что я советовал вам понемногу пить и обязательно бросить курить.

— Было, – сознался я.

— Я не хотел бы отравить вас и не хочу травиться сам. А вам, Хилинский, спасибо за ваше «можно». – И поднял бокал. – Ну, чокаться не будем, это уж слишком. – Закинул львиную седую гриву. Потом сказал: – Вполне возможно, что это последняя бутылка коньяка, которую я начал. Или, может, в качестве последнего желания еще дадут? Принято это у нас или нет?

— Кто вам сказал, что вам придется высказывать последнее желание? – спросил Щука. – Ведь вы о многом не знали. Конечно, если вы тут говорили правду.

— Я говорил правду… Но даже если бы пришлось – не высказывал бы желаний и не роптал бы… Да, о многом не знал… Однако есть в подсолнечном мире иной суд. Более непримиримый, более жестокий. И, кажется, последний из Ольшанских как раз и подлежит этому суду.

— Что, Бог? – спросил Хилинский.

— Это вы поговорите с Леонардом Жиховичем, – сказал хозяин.

— Девушку которого в числе других выдал немцам ваш Высоцкий.

— Спелись, – иронично передразнил нас Ольшанский, – убийца и потомок убийцы.

— Попуститель убийств, – сказал я.

— Смерть Зои, – скорее утвердительно сказал он.

— Да. Потому что хотя она и сама отравилась, а в конце концов отравили ее вы.

— Почему?

— Не вынесла. Совесть не перенесла измены. Посчитала вдруг, что один у нее настоящий и был, а она его отдала с головой врагам… Знаете, как это больно, хотя и коротко.

— Я тогда еще не знал этого.

— «Тогда» – это когда убедился, что книги в квартире Марьяна нет, и попытались взломать мою квартиру. Вот тут вам молодой человек с мусором и понадобился. Кто‐то открывает…

— Высоцкий.

— А второй на страже стоит. И когда я Высоцкого вспугнул, он успел в подвал под паутиной проползти, а потом, пока я бегал во двор, выскочить на улицу. А молодой человек, «пьяный, как стелька», шмыгнул к девушкам и прикинулся, будто спьяну к ним завалился.