Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 194 – Владимир Короткевич

— А вы вон там, в том ящике письменного стола, возьмите пистолет. Мне он не понадобился и не понадобится.

Щука поднялся, выдвинул ящик и достал оттуда «вальтер».

— Нет, я не шпик, – объяснял дальше врач. – И не бандит. Это им по плечу. Мне по плечу было большее, и я им неважно распорядился. Мне и денег оттуда не нужно было. Реликвии некоторые.

— Для самоуважения?

— Мало я стоящего в жизни сделал, так вот…

— Да зачем это?

— Рассуждайте, как прежде, – будете академиком. Раскапывайте и прочее такое – быть вам известным. Это предвидение человека, которому немного осталось жить… Жить? А кто сказал, что мой род заслуживает права на жизнь? То‐то же… Но так же верно, как то, что не заслуживает, и так же верно и то, что это мой род, что я – капля его и что другим быть не могу, и что дороги мне от него нет. Стало быть, один выход.

Махнул рукой, словно отбрасывая что‐то.

— Я давно подготовился и к вершинам, и к смерти. Только долго не знал, что победит. Готов был еще в сороковом, в Варшаве. С отцом я тогда был на ножах. Возможно, на самых острых ножах за всю жизнь. Ведь только сейчас я стою ближе к милостивой Избавительнице и всепрощающей Спасительнице, чем стоял тогда. Ведь вто время мне не нравилось, что он крутит роман с паном Розенбергом.

Плохо мне было. Могучее сложение красивого тела, совершенный в своем величии облик, львиная грива седых волос. На удивление маленькие и аккуратные кисти рук и ступни ног.

Боже, какой законченный, безукоризненный образец человеческой породы! В кино таких снимать, иметь лучшими друзьями, защищать любой ценой!

А вместо этого за совершенной, божественной оболочкой разъеденная насквозь ржавчиной, облепленная до последнего кровью и болотом суть. Проказа совести, мозговой сифилис. Судьба, Бог или кто там еще – как же вы непоправимо, смрадно шутите порой с людьми!

Это он истекает ядовитым гноем, это его деятельность привела ко всему. А я не могу осудить его, ведь обижен за всех людей. Ведь это я оскорблен, обесславлен, изруган.

— При чем здесь смерть? – с этим новым и нестерпимым ощущением своей человеческой общности все‐таки спросил я.

— А кто мне может запретить ну хотя бы котелок разбить о стену, отказаться принимать пищу? Ладно – найдется метод, чтобы я не сделал этого. А кто запретит мне не хотеть жить? Выключу себя – и все. Поверьте, со знанием восточного пути к великому покою, величайшему освобождению от всяческой печали – ничего трудного в этом нет. Остановить сердце на час или навсегда – какая разница?

Он посмотрел на Щуку и улыбнулся.

— Ну, как говорят литовцы, dar po viena – еще по одной. Нет, я не сейчас. Зачем же я стану подводить вас и ваших коллег, Щука? К тому же мне еще необходимо дать официальные показания. Так как это, что происходит сейчас, – просто чуть не застолье. Вначале я все расскажу официально и где надо. Это оправдает меня в одном: что я чуть не свел с ума Антона. Этого я тоже делать не хотел… Так снова без звона рюмок.

Ольшанский медленно выпил коньяк.

— Ну вот, это, пожалуй, все. Вон там мой кабинет, а в нем телефон. Сходите, Щука, и позвоните туда, где теперь будут должны заняться мной… До той степени, до которой я сочту это целесообразным. И закройте за собой дверь, я не хочу знать, какими словами это говорится. Не имел такого опыта и не желаю его приобретать.