Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 23 – Владимир Короткевич

Зоя немного знала его: раза три-четыре сталкивались у меня.

— Что, все по-прежнему балуется с этими деревянными куклами?

— Не надо так, – возразил я. – Он большим делом занимается.

— Да я разве что? Как его жена?

— Плохо с ней. Ну, это их дело. Хуже то, что он из-за нее страдает. И, видимо, по этой причине сердце снова шалить начало. Страхи различные, как всегда у сердечников. Подозрения. А от кофе и табака никак не откажется…

— В больницу ему лечь надо. Жаль, если с хорошим человеком что‐либо случится. Сволочь так живет и живет, а вон Сережа Певень, бедный, такой молодой, талантливый, только должность такую получил, так легко при нем людям жить было бы – и на тебе – рак.

— Это беда, – согласился я. – Большая беда! Но что ж, если столько выпало всему нашему поколению.

Она вдруг решительно встала.

— Ну, нечего особенно тянуть. – Поколебалась минуту еще – и отставила «Немеш кадар». – Приторный.

— Ты ведь любишь полусладкие.

— Наши люблю. А может, это все приторно в эти дни? Слушай, Антось, а что это мы в первый вечер пили, не помнишь?

— Помню. Ты в голубом платье была. И янтарные бусы на шее. И губы накрашены. И пили мы тогда «Хванчкару».

— Разве нет ее нигде сейчас? А хорошо было бы… по последнему бокалу… Так, как тогда по первому. Потому что это ведь последний, Антоша… Последний. И ничего тут не поделаешь. И вот стол твой с чистой бумагой, и этот подсвечник, и лампа. И всего этого я, пожалуй, уже не увижу, так как не знаю, найду ли силы к тебе хоть на огонек заходить.

Невыносимо было слышать это, и поэтому я, как большинство мужчин в таких случаях, побоялся и, чтобы отдалить неминуемую последнюю минуту, сказал:

— Почему не достанешь? Вчера еще в магазине была «Хванчкара». Чудеса какие‐то. Что‐то большое, наверно, в лесу подохло. Разве что расхватали? Давай сбегаю.

— Сбегай, – согласилась она глухо. – Закончим тем, с чего начали. Только не задерживайся там слишком. Мне страшно будет здесь… одной.

Когда я уже набрасывал пальто, она спросила:

— Деньги хоть есть у тебя? А то возьми.

— Деньги есть.

Я быстро бежал в магазин и клял себя всеми возможными словами.

…Когда я возвратился, она стояла у окна и смотрела в темноту. Повернулась ко мне и вытерла глаза.

— Как я, глупая, и погнала тебя, не спросив, богат ли?

— Богат, – сказал я, отметив для себя, что она повторяется.

— Тогда налей.

Мы сидели и перекидывались малозначительными фразами, и это было как на собственных похоронах, как на похоронах чего‐то страшно значительного. Никогда в жизни еще мне не было так трудно и скорбно.

И только когда мы уже одевались в прихожей, она вдруг приникла к моей груди.

— О-ох, Антон… Зачем же я все это наделала?.. Отчего правды с самого начала… Зачем солгала?

— Слушай, – не выдержал я, – оставайся. Я не могу больше.

Глаза у нее были влажными, невыплаканными.

— Нет, – возразила она, – права не имею. Зачем уж. Не вернешь назад. Но я, может, порой и зайду к тебе. Погреться. И только.

В эту минуту я снова любил ее, может, больше, чем прежде. Все нутро мое мучительно к ней бросилось. Но я понял: и вправду – все.

Она решила.

…Мокрый снег хлестал по нашим лицам, когда мы вышли на бульвар и она поймала такси и все стояла возле него и смотрела мне в глаза.

— Ну, прощай, – наконец словно от себя оторвала она. – Раньше в таких случаях надо было перекрестить. А сейчас…