Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 71 – Владимир Короткевич

— Здесь вход отдельный, – сказал дед. – Ни к селу ни к городу он. Клира поубавилось, вот и отдали мне под сторожку. А вещей разных столько: все непригодное сюда сложили да еще из бывшего дворца собрали и принесли.

Это было в самом деле так. В первой комнате – голландка, топчан, стол и табуретки, а кроме того, еще и поломанная фисгармония, кресло с высокой «бискупской» спинкой, старый буфет черного дерева (стекла в нем отсутствовали, и на полках виднелись кружки, стаканы, чайник, картофель и лук россыпью).

Во второй комнате в углу лежали доски икон и рулоны иконных полотен, стоял стол на «орлиных» ножках (когти орлиной лапы сжимали шары, на которых стол и стоял) и пара кресел-инвалидов.

И в обеих комнатах на стенах висели портреты. Некоторые были прорваны, некоторые потемнели до того, что на них почти невозможно было что‐нибудь рассмотреть. А посредине одного был круг расплавленной краски – видимо, ставили ведро с кипятком.

Портреты были, может, и не очень художественные, но музейные. На некоторых виднелись латинские надписи или славянская вязь.

— Ксендз сюда перетаскивал. Что в хатах купил, что на чердаках нашел.

— Дворец ведь сгорел.

— Э-э, не так много в том дворце и добра было. Кое-что успели вытащить.

— Куда же оно подевалось?

— А кто его знает? Тут перед освобождением такое творилось. А потом, когда немцы удрали, а наши еще не пришли, было еще хуже.

— А что?

— Бовбель-Кулеш разгулялся. И разобрать нельзя было, кто кому голову сворачивает.

— А хорошо тут у вас. Мне бы сюда перебраться.

— Что, вечеринки у Вечерки надоели?

— Да я и сам могу. Но там уж слишком.

— И вот, гляди ты, хороший человек, заведующий клубом – поискать, даром что образования не хватает, а вот этакая чемерица-поляндра ^[70] прицепилась – и ничего нельзя поделать.

Вздохнул:

— Надо поговорить с ксендзом. Глядишь, и мне ночью не так скучно будет. Не будешь же всю ночь ходить, иногда и посидишь… Поговорю… А Стасика вам завтра в помощь пришлю. Он – Мультан, а я уже на старости лет начинаю наше уличное прозвище оправдывать – Патеруха ^[71]. Патеруха старая и есть.

Он проводил меня с костельного погоста.

— Дед, – сказал я, глядя на галерею, – а что это о женщине с монахом всякие байки брешут?

И тут дед посерьезнел:

— Э-э, если бы это байки! Правда. Сам видел.

— И в замке видел?

— В замок ночью не хожу. Боюсь. И все боятся. Говорят, и там бывают. А я вот тут видел, на гульбище ^[72]. Идет что‐то светлое, как сам день, а рядом тень, словно сама ночь.

— Ой, дед!

— Брешу, думаешь? Чтоб мне со старухой и внуками дня не прожить.

— Специально приду взглянуть.

— Они не каждую ночь ходят. Я однажды набрался смелости, взобрался на галерею (в случае чего, думаю, пальну из ружья). Исчезли. Спустился на погост – снова идут.

В хате я застал состояние тихого отчаяния. В тот день Зелепущенок должен был проводить брата, который приезжал к нему на праздник из Донбасса, и еще при мне они пошли на автобусную остановку в Ольшаны.

Мария Семеновна, полная, добрая, синеглазая, была вся в слезах и заламывала руки. Неизвестно от чего: то ли от отчаяния, то ли потому, что они у нее каждую весну и осень нестерпимо болели. Была она в «сахарном» звене. А вы знаете, что такое сахарная свёкла? Ни по сортировке семян, ни по прореживанию всходов машин пока не придумано.