Книга Катакомбы Парижа, страница 86 – Джереми Бейтс

Нет, не только мне, тут же дошло до меня. Всем моим близким. И в особенности родителям. Когда их электронные письма и звонки останутся без ответа, они поймут, что что-то произошло, и вынудят французские власти начать расследование. А когда меня не отыщут ни в больнице, ни в тюрьме, ни в каком другом месте… Что тогда они решат? Последний человек, с которым я разговаривал, была Бриджит. И она сообщила мне, что вышла замуж и беременна…

Черт, только бы эта мысль не пришла им в голову. Только не гребаное самоубийство!

Смогут ли они совладать с потерей обоих детей, Макс и меня? Отец — возможно. Он такой же, каким был и дед — чем сильнее на него обрушивались удары судьбы, тем тверже он становился. Со стороны вполне могло даже показаться, что смерть Максин на нем совершенно не отразилась — но я-то знал, что это не так. Я-то разглядел трещины в его броне. Усталость, закравшуюся в его голос: Циничность, обозначившуюся не столько в его глазах, сколько в морщинках в их уголках. Сутулость в походке, на которую раньше не было и намека. Да, трещины появились, но, думаю, случись что вдруг со мной, броня его все же уцелеет. Вот мать — дело другое. Еще одной потери она просто не вынесет. Коли на то пошло, ничего цельного в ней уже и не осталось. На торжествах по случаю моей свадьбы она являла собой здоровую пятидесятидвухлетнюю женщину с пышной русой шевелюрой, сияющей кожей и непринужденной улыбкой. Но когда мать провожала меня в Лондон, в ее посеревших волосах уже обозначались белые прожилки, весила она килограммов на десять меньше нормы для женщины своего возраста, и самое худшее было то, что огонь в ней угас. На работу в библиотеке она так и не вернулась, и я очень сомневался, что она день-деньской хлопочет по дому. Воображение мое рисовало ужасную картину, как мать часами напролет сидит себе на диванчике на крылечке, на коленях у нее раскрыта книга, но она не видит в ней ни единого слова…

Я в сотый раз дернулся в оковах. Кандалы обожгли и без того уже истертую кожу. Но я дергался снова и снова, не переставая рычать от боли.

— Уилл? — раздался утомленный голос Даниэль, все так же пребывающей в своем трансе.

А я бился и бился на цепи. Запястья покрылись липкой кровью.

— Уилл? — Теперь в ее голосе различалась паника. — Что ты делаешь? Прекрати!

Я не слушал. Рвался на унизительной привязи, не в силах обуздать себя. Даниэль перешла на крик, но она казалась мне такой далекой и незначительной.

И вдруг мое клокочущее безумие прорезал диссонансом новый звук.

Кукареканье.

Сначала Даниэль даже решила, что это ей снится. Или она уже вовсю галлюцинирует. Петух в катакомбах? Но затем кукареканье раздалось снова.

Девушка попыталась встать на колени, но не смогла. Правая рука совершенно не слушалась — возможно, была сломана. Она прикрыла ею голову, когда зомбак обрушил на нее удары своей боевой костью.

Даниэль просунула левую руку под грудь и оперлась на локоть. Затем подтянула под себя ногу, и тогда смогла сесть.

Движение, однако, отозвалось кинжальной болью в голове. Девушка замерла, только и способная, что молиться про себя о прекращении пытки.

И вдруг:

— Даниэль! Смотри! — снова голос Уилла.

Смотреть, отрешенно подумала она. Куда смотреть-то? Тут вечная ночь, сплошная чернота… Вот только мрак уже не был кромешным. Где-то вдали — хотя расстояние определить было невозможно — замаячил тусклый свет.