Книга Катакомбы Парижа, страница 95 – Джереми Бейтс

— Так ты говоришь, — собравшись с духом, отозвалась девушка, — что эти люди, которые напали на нас, которые убили Паскаля — все они потомки нацистских военных преступников?

Золан кивнул.

— Но ведь в свое время твой отец мог уйти отсюда вместе с детьми?

— Согласен. Если бы захотел.

— Почему же он не захотел?

— Да потому что он уже начал сходить с ума. Естественно, этого он мне не говорил. Я ведь тогда был еще ребенком. Но он вел дневник, заносил в него записи каждый день. Потом я перечитывал его множество раз. После учиненной им резни там уже шел сплошной поток сознания. Он постоянно перескакивал с одной темы на другую — в одном абзаце расписывал прошедший день, а в следующем разражался религиозной или политической тирадой. И вскоре его заметки и вовсе превратились в неразборчивые каракули. Жить в подземелье в постоянном страхе обнаружения, в изоляции от общества, без образованных собеседников, не говоря уж о невозможности видеть солнце… — Старик пожал плечами. — Лично я нисколько не удивлен, что в конце концов папаша спятил. Не удивлен, что все они спятили.

— Кроме тебя.

— Кроме меня.

— Почему?

— Даниэль, ты где росла?

— Я? — от неожиданности она заморгала. — В Галле. Это в земле Саксония-Анхальт, Германия.

— У тебя было благополучное детство?

— Да, — соврала Даниэль.

— У меня тоже. Удивлена? Видишь ли, я и другие дети кроме жизни в катакомбах другой и не знали. Отцовского опыта, всех этих переживаний, у нас не было и в помине. Ни друзей и семьи, чтобы скучать о них, ни воспоминаний о совершенных злодеяниях, ни страха перед арестом и казнью. Мы только и делали, что играли. Еще исследовали туннели. Каждую неделю читали свежие франко-бельгийские комиксы «Спиру» и «Тинтин», что папаша приносил с вылазок за продуктами.

— Для ребенка такая жизнь была вполне приемлемой, — продолжал Золан. — Но разум неизбежно растет, и мир становится теснее. И хотя папаша не переставал талдычить об опасности оставления катакомб, мы с братьями и сестрами — приемными, если уж быть совсем точным — начали тайком обсуждать вылазку на улицы наверху. Увы, прежде чем мы осуществили свой план, я струсил и признался во всем отцу. И тогда он избил двух моих братьев и двух сестер до полусмерти. А потом в нашей бывшей детской, которую меж собой мы и без того называли Темницей, приладил четыре цепи, по одной в каждом углу…

— Те самые цепи? — перебила старика Даниэль.

— Да, те самые, на которые посадили тебя и твоих друзей. Братья и сестры оставались в кандалах, наверное, несколько месяцев. Я заботился о них, как только мог, однако самый старший брат, Альберт, заболел и умер. Только после этого папаша и решил их освободить. А для того, чтобы они точно снова не вздумали сбежать, он и проделал этот свой fait accompli^[83].

— Отрезал им носы и губы.

— Да. Превратил в чудовищ, которых общество никогда не примет. — Золан покачал головой. — Понятное дело, обезболивающих у нас не имелось. Они не могли толком есть и пить. Стонали дни и ночи напролет. И регрессировали прямо у меня на глазах, утрачивали всякую человечность. А меня изводило чувство вины, ввиду того что именно я послужил причиной их несчастий. И это было просто невыносимо… Как и все здесь, впрочем… Мне оставалось или сбежать, или сойти с ума самому. Что ж, я предпочел первое.