Книга Лес Самоубийц, страница 105 – Джереми Бейтс

Волосы у японца даже после смерти производили впечатление элегантной растрепанности. Ворот куртки поднят, как у байкера из сериала «Счастливые дни». Мы вместе ходили в ретролавочку близ станции Китидзедзи, и я уговаривал его не покупать эту куртку: мне не нравился огромный, во всю спину орел с американского герба, на которого я взирал сейчас. Над птицей была надпись «Live to ride», ниже — «Ride to live»^[11]. Мы с Дереком несколько недель после приобретения называли Томо Беспечным Ездоком, но прозвище не прижилось. Томо то ли игнорировал наш сарказм, то ли вовсе его не понимал.

Кед с левой ноги Томо слетел, обнажив ярко-желтый носок. Обувка от «Конверс» из голубой ткани мучительно напоминала найденную на тропе одинокую кроссовку.

Говорят, когда оказываешься на пороге смерти, перед глазами проносится вся жизнь. Может, так оно и есть, во всяком случае, в этот момент я испытал нечто подобное, только видел не свою жизнь, а жизнь Томо. Я вспомнил наше первое знакомство, когда мы с Дереком встретили его возле железнодорожной станции с банкой пива в руках, и он поприветствовал нас идиотским «Хай, чуваки!». Потом выяснилось, что он набрался этого от своего знакомца из Австралии. Я вспомнил вечеринку в честь его двадцать второго дня рождения. Он почему-то решил провести ее в мутном барчике, где тусовались лишь потные танцующие нигерийцы и школьницы в объятьях потных танцующих нигерийцев. Томо со своими друзьями-японцами чувствовали себя там как рыбы в воде, а вот мы вдвоем с Дереком явно были не в своей тарелке и чуть не огребли просто за то, что мы белые. Я вспомнил про якиторию в Симо-Китадзаве, куда он меня водил. Там я, к величайшему удовольствию Томо, сам того не зная, налегал на свиные печень, сердце, язык и матку.

За те несколько секунд, которые, казалось, тянулись целую вечность, я успел вспомнить о десятках встреч с Томо и о том дне, который провел с ним и его младшей сестрой. Меня поразило, насколько терпеливо и нежно он помогает девушке с аутизмом. Это напомнило мне о его будущем, вернее, об отсутствии будущего. Он уже никогда не начнет работу в больнице, не станет практикующим психиатром, никогда никому не поможет. Никогда не женится и не заведет детей. Никогда не побывает за границей. Никогда не будет нянчить внуков. Никогда, никогда, никогда… Он ничего этого уже не сделает и не сделает многого другого. Он мертв. Все. Финиш. Занавес.

Я коснулся его плеча. Тело медленно повернулось вокруг своей оси, будто коровий бок на крюке в мясной магазине. Глаза были открыты и пусты. Как и у Бена, кожа на лице побледнела и покрылась красными точками капилляров. К моему ужасу, из приоткрытого рта вылез жук и деловито стал карабкаться вверх.

Это, наверное, сон, говорил я себе. Я сплю. Это не может быть реальностью. Это сон.

Я понял, что Мел стоит у меня за спиной. Она не кричала, не плакала, не шевелилась, никак не реагировала. Я подумал, что если она закричит, я закричу вместе с ней. Но Мел молчала. Наверное, у нее шок. Наверное, у меня тоже шок. Наконец с нее слетело оцепенение, и она крепко обняла меня, уткнувшись лицом в плечо.

Боже правый, как же невыносима порой жизнь!

Когда подбежали Джон Скотт и Нина, я все еще обнимал Мел. Джон, не останавливаясь, подошел к телу и перерезал натянутый шарф острым камнем, который принес с собой. Я удивился его подготовленности: откуда он знал, что Томо повесился на дереве? Шарф поддался с треском, и Томо мешком упал на землю. Это, пожалуй, было самое ужасающее зрелище: видеть, как твой друг бесформенной кучей валится оземь. Это напоминало о том, что он перестал быть человеком, теперь он просто тело, кусок сырого мяса, все равно что поросячьи тушки в мясном отделе супермаркета.