Книга Та, кого я потерял, страница 9 – Лу Берри

Больно было до онемения, до тупой, ноющей пустоты внутри. Но я заставила себя признать — нам всем сейчас просто нужно пережить эту ночь. Нужно просто выжить. А разговоры, объяснения, боль — все это подождёт до утра, до того момента, когда мы хоть немного придём в себя.

Я на негнущихся ногах пошла к себе в спальню.

И там меня подстерегала новая ловушка.

На тумбочке, рядом с кроватью, лежали Пашины часы. Забытые второпях, ведь он так хотел поскорее сбежать из этого дома, из семейной клетки к своей новой жизни, к своему новому счастью.

К своей настоящей любви.

А может, оставил их тут специально, ведь эти часы подарила ему я — на пятнадцатилетие совместной жизни.

Я взяла их в руки, и что-то внутри меня оборвалось окончательно.

Я отчаянным жестом смахнула часы на пол и шагнула к шкафу. Распахнув дверцу, убедилась — там, на плечиках, аккуратно, как он всегда любил, все ещё висели его рубашки. Свитера. Тот самый серый кардиган, который он любил надевать по выходным в холодное время года, устроившись с книжкой в кресле у окна.

Я не знала никого, кто в кардигане выглядел бы так же элегантно, как мой муж.

Мои губы дрогнули в беспомощной, горькой улыбке.

От одежды пахло его парфюмом — терпким, немного дымным, с нотами хвои и влажной земли, тем самым, что я дарила ему уже много лет, потому что он не воспринимал на себе никакой иной запах. И эти духи в моей памяти, в моей душе всегда были связаны именно с ним.

Этот аромат ударил меня сильнее, чем пощечина.

Он был живым напоминанием о том, что здесь, в этих стенах, ещё вчера жил муж. Отец. Человек, с которым я делила постель, завтраки, планы на будущее, мечты о даче и лете.

А сегодня остался лишь этот запах. И горечь воспоминаний длиной в семнадцать лет совместной жизни, которые он перечеркнул так легко.

Я не могла сдержаться.

Я взяла в руки одну из его рубашек — ту самую, синюю, в которой он был на дне рождения Коли месяц назад, — и прижала её к себе так, как обычно прижимают к себе живого человека. Как будто ткань могла заменить объятие, которого мне не суждено больше испытать.

Уткнулась лицом в мягкую, знакомую фактуру, вдыхая этот запах и — возможно, в последний раз — разрешила себе плакать.

По-настоящему. Без остатка. Без попытки держать лицо, без необходимости быть сильной для детей, для себя самой, для всего мира.

Слезы текли, не переставая, обжигая щеки, срываясь с подбородка, впитываясь в ткань его рубашки, которая теперь пахла не только им, но и моим горем.

Я плакала так, как не плакала, наверно, никогда в жизни — взахлеб, содрогаясь всем телом, обнимая пустую оболочку человека, которого больше не было рядом. Плакала о семнадцати годах, что мы прожили вместе. О детях, которых мы вырастили вдвоём. О мечтах, которые строили на двоих, а теперь они рассыпались, как карточный домик, от одного порыва предательского ветра.

Плакала о себе — о той женщине, которую бросили, растоптали, выкинули за ненужностью, будто старую, надоевшую вещь.

Сама не знала, сколько времени просидела так, обнимая эту рубашку, будто в ней ещё оставалась хоть капля жизни, хоть капля его тепла.

В какой-то момент слезы иссякли, оставив после себя лишь звенящую, оглушительную пустоту. И, видимо, именно в этой пустоте я и уснула, так и не выпустив из рук эту чёртову синюю рубашку. *** Я проснулась от какого-то шума.